IX Чеховский фестиваль открылся «Тремя сестрами» Франка Касторфа  — и завершается «Тремя сестрами» Муавада. Берлинский радикал рвал генеральских дочек в клочья, как фокстерьер чучело чайки. Чехов Касторфа был почти Беккетом (режиссер говорил: «Труд?! Но здесь ждут труда, как ждут Годо!»). Саркастичный и страшный — Чехов Касторфа был абсолютно адекватен в трактовке. Все эти диагнозы есть в «Трех сестрах».

Важди Муавад вернул на сцену Чехова нежного. И тоже — прав и точен.

В спектакле 42-летнего канадца ливанского происхождения, арт-директора Авиньона-2009, сестры Прозоровы и К0 перестали быть русскими. Они скорее похожи на «детей 1968 года» — эти стареющие генеральские сироты, нервные потомки твердых предков. Явно последние в своем роду.

«Три сестры» (как и «Вишневый сад») режиссер может отцентровать по полудюжине персонажей, на выбор. Выбор Важди Муавада необычен. Его спектакль чуть не в первую очередь  — трагедия Андрея Прозорова (Жан-Жак Бутэ). Полуседой, пухлый, очкастый младенец с тремя языками играет на скрипке «под караоке», конфузливо меняет диски на глазах зрителя… Он растерян, изнежен, бесплоден («караоке» тут — емкий символ). Бутэ очень точен во внешнем портрете. Его Андрей Прозоров мог бы быть героем «Элементарных частиц» Уэльбека. Он — главный, «мужской» наследник дома и мира. И если он недееспособен, мир рухнет.

Маша (Мари Жиньяк), как и положено, говорит о брате: «Все надежды пропали. Тысячи народа поднимали колокол, потрачено было много труда и денег, а он вдруг упал и разбился. Вдруг, ни с того ни с сего». У Муавада эти слова ключевые. Речь не о безвольном генеральском сыне — о целой цивилизации. И страшен крик Вершинина (Бенуа Гуэн) после пожара: «Когда мои девочки стояли у порога в одном белье, босые, и улица была красной от огня, был страшный шум, то я подумал, что нечто похожее происходило много лет назад, когда набегал неожиданно враг…» Кстати сказать, кричит он в зал.

Для «Трех сестер» Муавада русские 1900-е, канун большого пожара «одной шестой»,  — часть мировой истории. Не больше. То же происходило (и будет еще происходить) на прочих пяти шестых. В пожаре всегда виновны и обитатели дома, который ослаб и разделился в себе. Эти минималистки в черном — прекраснодушные, стареющие, самозабвенно пляшущие под французские песенки 1970-х о свободной любви и парижских кафе. Их друзья и гости  — скажем, подтянутые врачи в благородных сединах, давно не умеющие ни шиша. Их завиральные идеи, их чистоплюйство, нежелание подписать бумаги и неумение слышать поступь рока… да мало ли ужасных диагнозов поставил им всем Чехов!

Но Муавад сосредоточен на другом. Да, мир рухнет (гибель Тузенбаха, самовластное царство Наташи в доме Прозоровых и уход бригады из города — лишь генеральная репетиция). Уцелевшие в обломках отряхнут пыль Помпеи (королевского Парижа, Российской империи, Веймарской республики… нужное подчеркнуть). Скажут из последних сил: «Надо жить, милые сестры!»

Как правило, эти уцелевшие и обреченные жить — женского полу.

«Сестер» у Муавада играют Лиз Кастонге, Мари Жиньяк и Анн-Мари Оливье. Все три  — актрисы Робера Лепажа. Мари Жиньяк московские зрители видели в «Липсинке», в роли поэтессы Мишель, побеждающей свое безумие. (Кстати, по тому же вечному принципу: «Надо жить!»: на руках Мари двое тяжелобольных.) Играют по-настоящему хорошо (особенно ярок дуэт Маши и Вершинина). Поэтому в финале работает вся добытая ими из зала нежность.

…И символом этой нежности на сцену внезапно выходит четвертая сестра. Натурально, ее нет в пьесе. Певица Мишель Мотар — в черном, почти байкерском прикиде, с песней Курта Вайля на устах (вряд ли Муавад случайно выбрал музыку уцелевшего в другом «мировом пожаре»),  — обнимает генеральских дочек за плечи. Тут уж — никакого караоке: живой, великолепный голос льется над пепелищем дома Прозоровых. Над объятием уцелевших в пожарах разных веков.

Под танго Вайля Ольга, Маша и Ирина неистово, чуть не каторжными кайлами, бьют в серые стены декорации, проламывая выход из отнятого дома.

…Серые стены поддаются. За сценой — для каждой сияет свет.