На него писали некрологи при жизни. Неоднократно. Не по ошибке. Им очень хотелось, чтобы Анатолия Кобенкова не было. Чтобы никто не мешал им ксенофобскую графоманию выдавать за гражданскую лирику. Чтобы не существовало в Иркутске никакого «демократического» Cоюза писателей и не приезжали на Байкал, на ежегодный международный фестиваль, лучшие российские и зарубежные писатели, не любящие ура-патриотической риторики.

Удивительно, что заклятым врагом для провинциальных черносотенцев стал такой мягкий и добрый человек, как Толя. Но в том-то, наверное, и дело, что сами его интеллигентность и бесспорная поэтическая одаренность их раздражали. Всем, что писал и делал, он напоминал об утраченной норме, хорошем вкусе, необходимости знать и чувствовать родной язык… Господи, почему подавляющее большинство наших нынешних «патриотов» так плохо пишут и говорят по-русски!

Когда Толе перевалило за пятьдесят пять, отдавать силы постоянной борьбе, да и просто жить в поле ненависти стало уже невозможно, обидно тратить на это годы жизни. Хотя кто мог знать, что их оставалось уже совсем немного…

Он переехал в Москву. Но и про свои иркутские дела не забывал — продолжал возиться с молодыми земляками, иначе они бы почувствовали себя осиротевшими, уже из Москвы организовывал Международный поэтический фестиваль на Байкале и приезжал в Сибирь его вести, поддерживал иркутских друзей. И переехав в Москву, он остался лучшим сибирским поэтом.

В Москве Кобенков возглавил Илья-премию, пестующую молодых («Новая» неоднократно о ней писала), через Фонд Сергея Филатова организовывал литературные вечера и выступления писателей. Последнее, чем Толя ревностно занимался, была подготовка Первого международного фестиваля русской книги в Баку, а по сути, Дней русской литературы в Азербайджане. В середине сентября этот фестиваль состоится, но уже без Толи Кобенкова… А собранный им состав участников практически гарантирует успех мероприятия. Он очень этого хотел…

Толя никогда не болел профессиональной писательской болезнью зависти. Наоборот, радовался удачам коллег по цеху, помогал многим, в том числе и мне — например, напечатать снятую ижевской цензурой поэму. А чем он не занимался, так это саморекламой, таким образом, плохо вписываясь в наступившие времена. И хотя его стихи регулярно печатали лучшие литературные журналы, боюсь, что далеко не все любители поэзии в полной мере отдают себе отчет, какого поэта-современника только что потеряли.

Достаточно внимательно (вслух) прочитать хотя бы одно стихотворение — вот, например, про библейского Иосифа («Я обнял бы тебя…»)...

А 5 сентября Толино сердце не выдержало.

Публикуем несколько стихотворений Анатолия Кобенкова, написанных в разные годы.

В «Автоэпитафии» Толя все предсказал — он похоронен на Переделкинском кладбище у колодца «к виску наискосок», родника и дороги.

 

 

Анатолий КОБЕНКОВ

САМЫЙ ТИХИЙ НА СВЕТЕ МУЗЕЙ

 

* * *

До чего же я жил бестолково!

Захотелось мне жить помудрей.

Вот и еду в музей Кобенкова,

в самый тихий на свете музей.

 

Открывайте мне дверь поскорее,

и, тихонько ключами звеня,

открывает мне двери музея

постаревшая мама моя.

 

* * *

Оставленные, брошенные мной

давным-давно Татьяна и Галина,

пришедшие из жизни неземной,

земную жизнь пройдя наполовину,

окликнули меня издалека,

и я иду, шатаясь и сутулясь,

в ту нелюбовь, в которую строка,

намаявшись на холоде, уткнулась…

И странно знать, что я не позабыл

ни слова, ни полслова, даже — знака,

и помню тех, которых не любил,

сильней, чем тех, из-за которых плакал…

 

Визит

Тетя Нехама уселась

на чемодан и сказала:

— Здравствуйте, я ваша тетя!

А дядя Ефим сказал:

 

— Допустим, вы наша тетя,

но чем вы докажете это? —

А дедушка Лейб согласился:

— Должен быть документ.

 

Тетя всплеснула руками

и закричала: — Мерзавцы,

биндюжники, мародеры,

я ваша тетя, и все!

 

— Это другое дело, —

сказала бабушка Эстер.

— С этого бы и начинали, —

дядя Ицик сказал.

 

И все закричали «вейзмир»,

бросились к тете Нехаме,

стали кричать и плакать

на несколько лет вперед —

 

ровно настолько, насколько

смерть была терпелива.

Потом она тоже сказала:

— Я ваша тетя, и все!..

 

 

* * *

И ты меня переживешь,

мой ангел, а пока

переживи со мною дождь,

дорогу, облака,

сирень, которая цветет,

а завтра отцветет,

свирель, которая поет,

а завтра отпоет,

и смерть, которая придет

и к деду отведет…

Переживи меня, мой друг,

не покидай, мой друг,

ни первый луч,

ни дальний луг,

ни предвечерний звук…

 

Ты рядом, но уже сейчас

я говорю: любил, —

чтоб свет, которому без нас

и белый свет не мил,

светил тебе и в дальний час,

как час назад светил…

 

* * *

Я обнял бы тебя, убаюкал бы враз, но сейчас

возникает пейзажик, и длит расстоянье меж нами

час Марии, младенца, пещерного сумрака — час

Вифлеемской звезды над бредущими к свету волхвами.

 

Я не боле, чем плотник, за срубом сработавший сруб,

назаретский босяк, с молодухой намыкавший горя,

рогоносец от Бога, на Бога имеющий зуб –

оттого, что не голубь… Зачем, Гавриил, я не голубь?

 

Собирайся, Мария, наливай в свою грудь молоко,

желтой пяткой ударь в голубое ослиное брюхо!

И гора, и верблюд поскорее пройдут сквозь ушко

полустертой иглы, чем печаль через Богово Ухо:

 

авоэ-авоа… Вифлеем, коли можешь, прости

кровь твоих малышей… Как в прабабкиной песне поется,

авоэ-авоа… Я, конечно, могу их спасти,

а спасу Иисуса, Марию, себя, рогоносца…

 

* * *

У Андрея — куда ни пойдет он — Пушкин,

у Ильи — куда ни посмотрит — Блок,

у тебя Шопен не сходит с вертушки —

с позапрошлого года и царь, и Бог…

Все при ком-то — молятся на кого-то,

все кого-то слушаются, а я,

как школяр при правилах — при заботах,

к бытию не дотягиваюсь из жития.

Но при этом мне холодно или жарко,

высоко, просторно, а иногда мне не спится:

Андрюшу, Илюшу жалко, — и тогда я еду в их города,

нахожу дома их, и потому что

раздается в комнатах их звонок,

мой Андрюша думает: это Пушкин,

а Илюша думает: это Блок…

 

Автоэпитафия

Ничего не остается –

только камни да песок,

да соседство с тем колодцем,

что к виску наискосок.

 

Никуда уже не деться –

успокойся, помолчи…

Пусть дорога по-над сердцем

рассыпающимся мчит, —

 

хорошо бы к ней пробиться

чем-то вроде родника –

пусть и птица, и девица

припадут к нему напиться…

Выпей мой зрачок, девица,

чрез соломку червячка!..

 

Русаку и иудею,

как русак и иудей,

я взываю, как умею:

влажной смертушкой моею

свою грядочку залей…

 

 

 

МОСКВА НЕ ПОВЕРИЛА И ЕГО СЛЕЗАМ

Когда-то я включил в антологию русской поэзии XX века небольшое стихотворение Анатолия Кобенкова «До чего же я жил бестолково!» — про «самый тихий на свете музей».

Толя Кобенков был тем человеком, который открыл передо мной двери музея поэзии в доме моего детства на станции Зима и подарил мне добрый десяток лет жизни наперед — радостью его открытия. Он был первооткрывателем многих молодых имен в Иркутске и первосоздателем замечательного фестиваля поэзии в Иркутской области. Я считаю, что этот фестиваль должен жить и должен носить имя Анатолия Кобенкова — прекрасного поэта и человека, не знавшего, что такое равнодушие. Я призываю моего давнего товарища по перу Валентина Распутина поддержать мое предложение и готов вместе с ним обсудить, что нам надо сделать, чтобы этот фестиваль не захирел, не забылся, а помогал воспитывать молодых читателей Сибири.

Он столько времени посвящал другим писателям, и мне в том числе, а вот мы ему недодали нашей нежности, нашего внимания, наших забот. Он был настоящим поэтом — то есть человеком неслучайным в этой почти умирающей, но все-таки, надеюсь, бессмертной профессии. Это у него соединялось с редкой нравственной чистотой. Москва не поверила и его слезам.