Режиссеры — одинокие люди, главные режиссеры одиноки особенно. Талант хрупок, всегда нов, в целом необъясним. Две эти сентенции описывают героя  чуть ли не исчерпывающе.

Семен Спивак, главный режиссер петербургского Молодежного театра, из племени лидеров-затворников; ни академического статуса, ни поддер-жки чиновников, ни тени сановной сытости. Взамен всему, как говорил Набоков, «безымянный озноб искусства». Он читает Библию и занимается йогой. Он ставит спектакли, в которых — краткими мгновениями или длинными сценами — сгущены тончайшие, иррациональные слои жизни. «Молодежному» — тридцать, Спиваку шестьдесят, за двадцать один год они проросли друг в друга, чтобы создать свой общий художественный побег.

— Зачем сегодня заниматься театром?

— Для меня это как вопрос, зачем женщинам рожать детей.

— Какая мысль приходит к вам постоянно, когда вы просыпаетесь? Или это всякий раз другая мысль?

— Нет, одна и та же: у нас почти всегда идет дождь, и я всегда боюсь репетиций. Но у китайцев (я очень увлекаюсь Востоком) прочитал, что страх — замечательная вещь: чем раньше ты начнешь бояться, тем быстрее он пройдет.

— Как репетируете?

— Делаю все для того, чтобы артисты начали смеяться. В студенческие годы я прочел в журнале «Театр» статью «Эвристическая роль юмора», она произвела на меня глобальное впечатление. Из нее я узнал, что юмор — часто предвестник драмы, предвестник тишины. И если мне на репетиции удается создать атмосферу смешливой легкости, происходит некое расслабление, и тогда мы можем дойти до самого нерва сцены, становится тихо-тихо и серьезно.

— А мне рассказывали, что вы можете страшно кричать, топать ногами, ругаться матом. Сама как-то слышала по трансляции…

— Я кричу, да, очень сильно. Это обычно бывает только на выпуске. Выкрикиваюсь — и потом идет замечательная работа.

— Я как-то сидела за вами на замечательном спектакле «Преступление и наказание» Камы Гинкаса, вы ушли со второго действия. Театральная ревность, зависть вам свойственны?

— Думаю, да. Знаете, мне кажется: в жизни очень важно понять, что ты не святой. И простить себя в этом. Да, у меня есть свои складки в характере, но, несмотря на зависть или избыточную соревновательность, наш театр больше всех приглашает режиссеров со стороны.

— Можете обозначить свое режиссерское кредо?

— Его нет. Я просто смотрю: какое на улице время суток. В расширительном смысле. Допустим, в 90-е годы для меня все время было 2—3 часа ночи, и я ставил комедийные спектакли, лопатами в них напихивал иронию, это необходимо было зрителю, чтобы подумать: да ну, ерунда все! А сейчас я ощущаю, что у нас около 8 часов вечера. Как никогда нужно человеческое, психологическое начало в театре. И поэтому позволяю себе раскалять какие-то сцены, как иголку или гвоздь, и приближать их к зрителю. Иногда перед спектаклем собираю артистов и говорю им идиотскую фразу: «Ребята, давайте сегодня без искусства!» И они понимают. Трезвость осознания себя и передача этого осознания зрителю очень важны.

— Как вы находите ту алхимию, которая в самый банальный контекст вносит элемент волшебства, откуда она приходит?

— Дело в том, что я не ищу. Но если день складывается хорошо, если близкие здоровы и я сам ничего, то по дороге на репетицию у меня совершенно опустошается голова. А где-то у Конфуция, что ли, я читал, что Бог садится на свободное место. Почти по Михаилу Чехову: я задаю вопросы — и мне приходит ответ, ниоткуда приходит совершенно неожиданное понимание.

— Какие реальные люди и события вас сложили, сделали?

— В Петербурге был потрясающий режиссер, Геннадий Опорков. Я посмотрел его спектакль «С любимыми не расставайтесь…» и был потрясен.

Потом я попал к нему на практику, он ставил пьесу «Вечная мерзлота». И спросил, как мне пьеса. Я сказал честно: ужас! Он страшно напрягся. А потом вдруг предложил: а хочешь — будешь работать у нас? Бывают случаи в жизни, это один из Случаев.

Еще один связан с моей матерью. Я окончил Инженерно-экономическую академию, отработал 2 года, потом прошел в театральный, и был конкурс-зачисление. Мне сказали: если не достану открепления, речи быть не может. И мама поехала в Москву, ей отказывали, ее выгоняли там из каких-то кабинетов, но у нее была такая решимость, что она всего добилась; в последний миг я принес справку, и меня зачислили. Если бы она этого не сделала, я не был бы режиссером.

И третий. Ефим Падве, который видел всего один мой спектакль «Дорогая Елена Сергеевна», в тяжелый для себя момент в управлении культуры вдруг назвал мою фамилию — и меня сделали главным.

— Каким вы были 21 год назад, когда пришли в «Молодежный»?

— Наверное, человеком, который почувствовал свой путь. Было ощущение, что могу перевернуть мир.

— Через 10 лет иллюзия сохранилась?

— О нет! У меня в этом театре было такое страдание. Как известно, когда Сталин хотел уничтожить какой-нибудь коллектив, он соединял два театра. Когда я пришел в «Молодежный»,  дал себе слово: буду объективен со всеми, и тут же мои артисты и артисты, к которым мы пришли, сцепились между собой. Я попал между шестеренок, и это было, наверное, самое тяжелое время в моей жизни.

Три года подряд я каждый вечер читал Библию, чтобы научиться прощать. Вообще этот театр меня научил многому — прощать, любить человека, который ко мне плохо относится, понимать, что есть свет…

…Когда я ставил «Грозу», один из любимых моих спектаклей, был еще молодым, самоуверенным, отчасти самовлюбленным, склонным к эпатажу — и вдруг у меня целый месяц не получалось ничего — ни одного слова, ни одной сцены.

Я возненавидел себя, заболел, стал плохо ходить. Однажды сел дома ужинать и вдруг страшно захотел спать, уснул и увидел: от окна отделилась фигура, я сразу понял, кто это. И спросил: «За мной»? Мне ответили: «Нет, только посмотреть на тебя…» Я проснулся и сказал жене: «Я только что разговаривал с Ним».

На следующий день все стало получаться. Я понял то, что мне хотели объяснить: на этом не заканчивается жизнь. Мне было 43 года, и я понятия тогда не имел о божественном происхождении человека.

— Вы всегда были склонны к неожиданным ходам на сцене. Сейчас, отпраздновав 60-летие, еще способны на авантюры, отказ от привычного себя?

— Надеюсь. Я сейчас делаю «Филумену Мартурано», и Таня Казакова, главреж «Комедии», сказала мне: она же никогда не получалась на сцене, и это предсказание заставило меня работать по-настоящему смиренно. Можно сказать, что это самый терпеливый мой спектакль.

— А для чего вам сегодня старая пьеса Эдуардо де Филиппо?

— Чтобы выразить простую идею: женщина всегда строит дом, а мужчина всегда стремится убегать, летать, жить как мальчишка. И это спектакль о возвращении мужчины к истинному пониманию слов «дом», «ребенок», «женщина».

— Что в сегодняшнем дне театра кажется самым отталкивающим и самым привлекательным?

— Самым отталкивающим — вполне закономерное поведение артистов. У нас в театре очень небольшая зарплата. Валерий Кухарешин, народный артист России, получает у нас 14 тысяч грязными. Мы репетировали с ним Дон-Кихота, и в этот момент ему предложили какую-то работу в сериале, и он ушел. Я его прекрасно понимал, но боль у меня была страшная. Из-за того, что я всегда отпускал артистов, они всегда возвращались. У нас сейчас, может, и не такая любовь, о которой мы все мечтаем, но — уважение. И это остается самым привлекательным.

— Вы уезжали в Москву, потом вернулись — почему?

— Не получилось у меня в Москве создать ничего нового. Вдруг понял: мы с Петербургом одного знака зодиака: он родился 27 мая, а я 14 июня, так что, как у Пушкина: «Я здесь удержан…»

— Художник должен оставаться провинциалом перед лицом жизни, считал Феллини. В Петербурге вы чувствуете себя человеком из Черновцов или человеком ниоткуда?

— Из Черновцов, естественно! Я ездил туда до прошлого года, пока родители были живы. Это красивый западный город, много лет он принадлежал Австро-Венгерской империи, но мне почему-то там одиноко так, что невозможно передать. Город маленький, и все видят, что тебе одиноко, а Петербург большой, видят не все, и поэтому тут мне легче…