Сидим на кухне. Хохочем и шумим. Разговариваем обо всем на свете, попутно поедая потрясающий плов, приготовленный Гвоздицким («Я больше ничего не умею!»), а главное — обсуждаем замысел. Роман Козак предложил Марине Неёловой и Виктору Гвоздицкому беспрецедентную возможность: сыграть все роли в спектакле «Мастер и Маргарита», даже инсценировку романа уже написал.

Ничего из замысла не вышло, но кто в тот вечер мог подумать: через год не станет Гвоздицкого, через три — Козака… Все время в эти дни всплывает тот, прежний, Козак: веселый, чуть таинственный, полный азарта жить и сочинять.

Ученик Олега Ефремова, унаследовал от учителя ген лидерства и умение существовать с равной уверенностью в двух разных ипостасях — актера и режиссера. От одной из самых первых ролей в «Эмигрантах» Мрожека до последней своей роли в «Косметике врага» Амели Нотомб Козак блистал рядом с любым партнером, даже таким мощным, как Константин Райкин. Природу театрального абсурда чувствовал как никто и стал воплощать в спектакли одним из первых, в конце восьмидесятых. Канун перестройки в российском театре — это прежде всего его постановки-события: «Елизавета Бам на елке у Ивановых» и «Чинзано». Ставил Шекспира и Хармса, Срблянович и Лермонтова, Петрушевскую и Островского; острый интуитивист, выбор материала осуществлял по внутреннему слуху. А слух его долгие годы оставался безукоризненным.

Многое усложнилось, когда Козак, всегда жаждавший новой театральной алхимии, искавший ее и на государственных сценах, и в студийной среде, стал главным в Театре имени Пушкина, некогда таировском. Дамоклова забота о «наполняемости» зала и стремление к тому, чтобы всем театром сохранять «душу живу», — противоречие из труднейших. Пушкинский ожил, задышал, но был непредсказуемо и прихотливо разнолик, и на большой сцене, и в филиале.

Когда-то, объясняя свою многолетнюю приверженность драматургии Мрожека, Козак сказал: «Он знает природу театра изнутри. Его парадоксы, ситуации, положения». То же самое в полной мере относилось к нему самому. Его личное обаяние включало беспечность и мудрость, и было скреплено редчайшим умением не принимать себя всерьез, ироничной готовностью высмеять и свои триумфы, и свои неудачи. Вспыльчивый, он был отходчив, умел проявлять великодушие. Был (опять-таки вслед Ефремову) неревнив — щедро звал к себе начинающих: некогда Серебренникова, недавно — Бархатова.

Занятия театром сплошь и рядом отнимают у человека пол: главные режиссеры часто по-бабьи истеричны, склонны к интригам, мелочны. Роман Козак всегда помнил, что такое мужское поведение: и в хорошие дни, и в последний год тяжелейшей болезни.

Всю весну репетировал: довел свой спектакль по Островскому до премьеры 10 мая; присутствовал на банкете по случаю выпуска «Бешеных денег»: не хотел омрачать праздник актерам. И готовился к постановке новой пьесы Людмилы Петрушевской.

Среди главных режиссеров первой десятки столичных театров — самый молодой. Что-то в нем было от Моцарта, которого он некогда играл во МХАТе, счастливо-солнечное, свободное. Его потеря в скудеющем театральном мире — из самых больных.