Некий восточный властелин, Каиб, слыл государем многомудрым и ничего не учреждал без своего дивана (как это по-нашему: парламента, что ли, либо совета министров?).

«Но как он был миролюбив, то для избежания споров начинал так свои речи:

— Господа! Я хочу того-то; кто имеет на сие возражение, тот может свободно его объявить: в сию же минуту получит он пятьсот ударов воловьею жилою по пятам, а после мы рассмотрим его голос.

Таким удачным предисловием поддерживал он совершенное согласие между собою и советом и придавал своим мнениям такую вероятность, что разумнейшие из дивана удивлялись их премудрости».

Автор — Иван Андреевич Крылов; еще не та легендарно-великолепная туша, вернее, не тот, кто вжился в эту внешне безопасную роль. Не сочинитель великих басен, косвенно-аллегорических, как все басни, а молодой бунтарь, озорник, игрок, ходивший по краю, едва не угодивший в тюрьму при матушке Екатерине и дерзко не сговорившийся с ее взбалмошным сыном.

И сама аллегория тут куда откровеннее басенной.

К чему вспомнилось? Уж не ради тех же аллегорий-аллюзий. Это даже и неинтересно. Интересна сама психология власти, психология силы, которая себя чувствует тем сильнее, чем меньше встречает возражений. В частности, насмешек, которые, кстати, та же Екатерина сперва долго и мудро терпела, зато уж когда перестала терпеть… В общем, тогда и мудрость обернулась безумием, законность — произволом.

Оставив в покое восемнадцатый век, не скажу ничего сколько-нибудь нового, вспомнив, что незабвенные телевизионные «Куклы» знаменовали — простите высокопарность — существование российской демократии. Пусть ущербной. Демократии, в частности, предполагающей уверенность власти в своем праве властвовать.

Я не знаю — читал когда-то и где-то — точно ли В.В. Путин побледнел, увидев себя в виде Крошки Цахеса, и судьба «Кукол» (заодно и Гусинского) будто бы этим была решена. Не знаю, даже помня о процессе, затеянном против телепередачи тогдашним генпрокурором. Знаю одно. Еще не забытые анекдоты о Ленине или Чапаеве означали неведомо как воскресший живой (!) интерес к самой знаменитой из мумий и к полувыдуманному герою Гражданской войны.

Правда, и тогда юмора хватало не всем. За анекдотическую лениниану, говорят, «привлекали», а Борис Андреевич Бабочкин, блестящий артист, лицедей, пострадавший — именно как артист, среди ролей которого был Хлестаков, — от всенародной и режиссерской привязки к одной-единственной роли, словом, он, Бабочкин, выступил с яростной статьей, призывая кары на головы «анекдотчиков».

Какая опасная близорукость монополистов — да не актера, почувствовавшего себя единоличным обладателем бренда «Чапаев» (что у актера за власть?). Ясно, что речь о другом. О других.

Глупейшая история с саратовским «Штирлицем» заставляет сочувственно войти в положение президента. Цыкни он: дескать, перестаньте меня срамить! — зашепчутся: вмешался, гарант, в дела правосудия. Промолчи (как молчит),  скажут: зачем не цыкнул?

Они ведь и в самом деле срамят президента, угодничеством своим ставя его в нелепое положение.

А с другой стороны: кто им подсказывает такую манеру поведения? Кто (заметьте, я не о персоналиях говорю, а обо всей образовавшейся безулыбчивой системе) шарж да хоть и гротеск — художественные средства — приравнивает, смешно сказать… Да нет, уже не смешно, — к экстремизму?

Империи падали, распадались по совокупности многих причин, но одной из них, конечно не самой главной, непременно была потеря самоиронии.

Преувеличиваю? Да вряд ли. В переводе на более понятный язык самоирония — это способность трезво увидеть положение дел в государстве. Не с точки зрения «ближайшего окружения».

Никак не могу сказать, что люблю Александра III так же пылко, как любит его Н.С. Михалков. Тем не менее одну историю, вполне достоверную, документированную, воспринимаю с умилением. Она, впрочем, стала — по заслугам — полуфольклорной, отчего позволяю себе напомнить ее без буквальной цитации.

Итак…

Пьяный мужик плюнул в питейном заведении на портрет государя. За что — оскорбление

Его Величества! — приговорен к строжайшему наказанию.
Бумагу подали на подпись царю, а тот наложил резолюцию.
Первое: «Сказать этому дураку, что и мне на него наплевать».
Второе: «Впредь царевых портретов в кабаках не вешать».
Третье: «Из-под стражи освободить».

Да за одно это далеко не идеальный монарх может быть благодарно помянут; пусть даже на сей раз в нем, увы, страдавшем жестоким алкоголизмом, пробудилось понимание, что с человеком делает хмель.

Империи, конечно, не помогло. Не остановило ее распад. Слабый сын (между прочим, превыше всего обожавший юмористов Аверченко и Тэффи) уронил Россию в руки Ленина, который поистине шутить не любил. Но характерно, что юмор — именно он! — не говоря о сатире, бывал традиционно не мил российской власти на протяжении всей истории.

Екатерина, сама начинавшая как литератор с упражнений в «улыбательном» (ее словцо) роде, с неотвратимостью самодержицы шла к тому, чтобы возненавидеть Фонвизина и упрятать в тюрьму «хулителя» Новикова…

Далее: Павел, в безумной боязни насмешек запретивший произносить на улицах слова «курносый» и «Машка», — как будто бы намеки на него самого и на императрицу. 

Александр I, при котором, как и при брате его Николае, не была допущена ни в печать, ни на сцену комедия «Горе от ума»…

Два последующих царя, каковые, пусть не самолично: руки не доходили, перекрывали путь гениальному Сухово-Кобылину с «Делом» и «Смертью Тарелкина»… И т.д., и т.п., включая сравнительный пустяк — арест молодого Корнея Чуковского, отсидевшего свой, хорошо невеликий, срок за издание сатирического журнала. (Опять оскорбление Величества.)

Традиция угрожающая — не самим сочинителям, им-то не привыкать, но именно власти. Смех ведь (что далеко не новость) обладает способностью смягчать даже ожесточенные сердца и жесткую ситуацию. То есть тот смех, который и встречен улыбкой, не важно, если натужной и кисловатой. Смех не гонимый — не говорю уж: поощряемый, — способен хотя бы отчасти примирять естественно противостоящие стороны, то есть власть и народ. Внушая тем и другим надежду на социальный мир. 

Ленин и тот, ко времени неожиданной вспышки анекдотов о нем всем нормальным людям осточертевший (как надоедает всякий назойливый символ), вдруг на время очеловечился. На сей раз совершенно не по заслугам представ фигурою свойской, понятной, безгрешной (трехспальная кровать «Ленин с нами», мемориальная доска: «В этом доме с такого-то по такое-то В.И. Ленин скрывался от Н.К. Крупской»,  даже — на грани риска — «Тир имени Фанни Каплан»). Чего ни в коем случае не могли добиться миллионы бюстов и бюстиков, толпы бездарно-безликих памятников.

Меж тем, говорю, преследовали не халтурщиков-скульпторов — хотя, честное слово, стоило бы, не по уголовной статье, но отнимая право на работу, — а тех, кто вождя очеловечивал. О, разумеется, без такого благородного умысла.

Страх со смехом несовместим — по крайней мере на видимой поверхности. На пресловутых кухнях —  да, там удавалось одерживать маленькие тактические победы (не давая угаснуть духу насмешки и трезвости). Маленькие, но победы. Победы, но маленькие (совсем по Жванецкому — Карцеву).

А сегодня?

Сегодня в страну приходит (пришел?) страх. И уходит (ушел?) смех.
Стоп! То есть как это ушел? Да его — с переизбытком!

«Ха-ха-ха! Ну и шут у меня! Старушку за хвост! Ха-ха-ха! Что мне нравится в нем — это чистый юмор. Безо всяких там намеков, шпилек… Купец толстяка укусил! Ха-ха-ха! (Шварц, «Голый король».)

Жванецкий и Шендерович (уж не Петросян с его «чистым юмором», даже не даровитый Галкин, мои симпатии к которому, с сожалением сознаюсь, пали после документального фильма о нем на Первом канале, заставившего усомниться: да умен ли он? — о помянутой самоиронии не говорю), вот кто мог бы восприниматься властью как ее… союзники? Не то. Но как те, кто власти необходим для ее нормального самочувствия.

…Правда, этак я, глядишь, договорюсь до того, что и политическая оппозиция нужна ей точно для того же. Я, однако, не Кампанелла. Даже не Вера Павловна.