В нашей стране, чья совесть зиждется прежде всего на великой литературе — начиная с фольклора, в стране, где заслуженно поставлено столько памятников великим писателям, есть и памятники тем, кто их не так уж заслуживает. С иными памятниками мы просто-напросто не знаем, что делать и никак не можем окончательно уяснить, что важнее — слава или совесть, количество побед или количество непоправимых ошибок, нанесших такой урон нашему народу. А что памятники будут делать с нами, если мы то неразборчиво громоздим, то так же неразборчиво разрушаем, а потом коллекционируем, взвинчивая цену, торгашествуем ими и опять начинаем коленопреклонствовать перед ними вместо того, чтобы задуматься всерьез о тех, в честь кого они были воздвигнуты, и понять, что это были за люди и что они сделали хорошего и что — непростительно жестокого.

Стихотворение «Я памятник себе воздвиг нерукотворный…» Пушкин написал 21 августа 1836 года, за пять месяцев до смерти. При жизни автора оно не печаталось, ибо явно не могло пройти сквозь цензуру. Первопричинами были и несомненно выглядевшая бы в «зимних глазах» власти как хвастовство уверенность в том, что сей памятник будет выше «александрийского столпа», воздвигнутого в честь победы императора  Александра Первого над Наполеоном, и строка «Что в мой жестокий век восславил я свободу», и явное просвечивание покачивающихся теней повешенных декабристов в следующей строке: «И милость к падшим призывал».

Издать это стихотворение выпало В.А. Жуковскому, который готовил первое посмертное Собрание сочинений Пушкина в 11 томах (1838 — 1841).

После смерти Пушкина Жуковскому было поручено разобрать его бумаги, и он, конечно, обратил внимание на первоначальную редакцию четвертой строфы:

И долго буду тем любезен я народу,

Что звуки новые для песен я обрел,

Что вслед Радищеву восславил я свободу

И милосердие воспел.

Строка о Радищеве умиротворителю Жуковскому, разумеется, никак не могла пригодиться, зато он схватился, как за соломинку, за черновую строку, отброшенную Пушкиным: «что звуки новые для песен я обрел», в которой «е», долженствующее звучать, как «йо»,  было довольно неуклюже изменено на «е» плоское.

Жуковский, используя беловой и черновой варианты, добавил фантазии от себя и переделал эту строфу так:

И долго буду тем народу я любезен,

Что звуки новые для песен я обрел,

Что прелестью живой стихов я был полезен

И милосердие воспел.

Вот с этакой-то винегретной строфой на пьедестале был открыт в 1880 году памятник Пушкину на Тверском бульваре в Москве и стоял он там 57 годиков без малого.

А когда все же удосужилась госпожа история оказать уважение свободе, воскресив подлинные слова Пушкина («И долго буду тем любезен я народу, что чувства добрые я лирой пробуждал» и т.д.)? Играя с нами в кошки-мышки, история выбрала год, которому нет равных по несвободе и по количеству казней и арестов за всю историю человечества — 1937-й. Невольно вспоминается пародийная лагерная переделка популярной песни — «Мы рождены, чтоб Кафку сделать былью».

Лишь тогда, когда на фоне фальсифицированных политических процессов широко отмечалось столетие смерти Пушкина, текст Жуковского был заменен текстом Пушкина. С отсутствием свободы и милосердия в обществе лицемерно уживались бесполезные призывы к свободе и милосердию.

Точно так же упоминание друга степей — калмыка — на другой боковине пьедестала не помешало сослать  всех калмыков в Сибирь и Среднюю Азию. А уж бесконечные передвигания пушкинского памятника я и перечислять не берусь — в конце концов он оказался на площади между казино и «Макдоналдсом», к которому и во время путча 1991 года на фоне проходящих танков незыблемо стояла толпа.

Реалии сегодняшней России — это не только отношения людей с людьми, но и взаимоотношения людей с памятниками.

Большущий бронзовый Ленин, ставший частной собственностью американского миллионера, не лишенного воображения, стоит в пролетарской кепке, закапанной пометом нью-йоркских чаек, и, вскинув руку, указывает новые горизонты всему человечеству с террасы верхнего этажа в Манхэттене, а его верный ученик, товарищ Сталин, — тоже бронзовый, охраняет парковку русского эмигрантского ресторана в Техасе.

Но дешевенькие памятнички Ленину и Сталину, заботливо подкрашиваемые золотой или серебряной краской, до сих пор можно найти и на центральных улицах больших городов России, и в крестьянских огородах, и на железнодорожных станциях, и во дворах школ.

Я не люблю вандализма по отношению к скульптурным документам истории и никакого восторга во время разрушительства не испытывал. Но мы с вами живем в опасное время, когда памятники не только в нашей стране могут стать успешными кандидатами в президенты. Воскресшие Ленин, Сталин и их противники — Муссолини, а, может быть, даже Гитлер — запросто заполучили бы многочисленные группы поддержки. Потому что их жестокости где-то далеко-далеко, а сегодняшнее воровство и цинизм — перед нашими глазами. Почти во всех странах, вне зависимости от политических систем, людей мучает отсутствие в политике тех, за кого они хотели бы голосовать безоговорочно.
Русская старинная пословица гласит: «На воре и шапка горит». А что же делать, если шапки горят сразу на слишком многих противоборствующих кандидатах? Приходится либо уклоняться от выборов, либо голосовать по принципу «за меньшее зло». Политиков тоже надо выбирать не только по разуму, но и по любви, разумеется.

Любви в петрарковском, шекспировском, пастернаковском понимании этого слова сейчас на свете заметно поубавилось. Во многих случаях она оказалась подмененной брачными контрактами или спасительно гигиеническим удовлетворением сексуальности, когда боятся нарваться на СПИД и легально совокупляются под псевдонимами «бойфрейнд» — «герлфрейнд», что стало уже вполне приемлемым в глазах еще недавно возмущавшихся этим папаш и мамаш, — но что им остается делать!

Если в хипповые времена «свободная любовь» была протестом против буржуазного ханжества, то сейчас это стало новой медицински и денежно расчетливой буржуазностью. Ну, а что уж говорить о любви политической, когда так ничтожно мало в политике тех, в чью честность и правдивость невольно можно влюбиться.

Битлы с их не скалькулированной, а с искренней пацифистской направленностью, Джоан Баез с ее песней We shall overcome, а у нас Окуджава, Галич, Высоцкий сейчас выглядят великими проповедниками свободы и нравственности на фоне современного цинизма, когда и политика стала частью аморального шоу-бизнеса. Какая тут мораль, если в какой-нибудь стране большинство населения и парламентское большинство против войны, а она продолжается, чтобы кто-то не потерял так называемое лицо... Никто из руководителей сегодняшнего мира не имеет права бросить камень в другого, ибо получит в ответ град не менее заслуженных им самим камней.

Да пора принять наконец всем формулу Достоевского «все виноваты во всем» — легче станет. Тоскую о будущем, где собравшиеся на всемирный форум руководители государств будут не бросать друг другу обвинения, а начнут с того, что каждый из них скажет о том, в чем лично он и его государство виновны — по примеру папы римского Войтылы. В самом начале своей деятельности он был слишком уж только поляком, но затем, оставаясь им, к концу жизни почувствовал себя гражданином всех наций и попросил прощения за жестокости крестоносцев, инквизиции и за выдачу некоторыми католиками евреев в лапы гестапо.

Почему бы об этом нам и не помечтать — вот таких руководителей мы бы с вами наверняка полюбили. Есть ведь в прошлом веке и прекрасные примеры — Ганди, Нельсон Мандела и все-таки Горбачев, чьей репутации помешала лишь его нерешительность во время путча. У американцев остался неблагодарно недооцененным совестливый, провинциально чистый президент Картер, и чтобы дискредитировать его, явно подстроили столкновение двух вертолетов при попытке освободить в Иране заложников.

А как нам нужны в политике не затрепанные, как игральные сальные карты, «профессионалы», а именно просто-напросто чистые, порядочные люди, которых можно было бы любить... Многие вдруг начали патологически влюбляться в памятники, потому что любить-то хочется.

Одного депутата нашей Думы ко дню рождения наградили уменьшенной копией памятника Дзержинскому, который после провала просталинского путча был свален с постамента перед зданием КГБ.

Дзержинский — неоднозначная фигура в истории. Он был искренним революционером еще с подросткового возраста и, будучи в варшавской тюрьме, написал в своем дневнике, что посвятит всю свою жизнь тому, чтобы разрушить все тюрьмы на земном шаре. Парадоксально, что он оказался первостроителем целой сети концлагерей для политических заключенных, получившей имя ГУЛАГ. А сейчас все упорнее ходят слухи о том, что его памятник восстановят.

Не дай Бог, чтобы это произошло. Я не считаю Дзержинского повинным во всех преступлениях сталинского времени, но все-таки во многом и он виноват, не исполнив своей юношеской клятвы. И если его памятник снова поставят на том же самом месте, это может вдохновить ту опаснейшую часть общества, которая не чувствует вины за жестокости в нашей истории, а следовательно, может и повторить что-либо подобное.

А вот вандализм по отношению к памятникам советских солдат, сражавшихся в Европе против фашизма, более чем непригляден. Эти погибшие ребята были не виноваты в том, что делали за их спиной палачи  сталинских застенков, и между прочим, так же, как с прибалтами и с их русскими дедами. НАСТОЯЩИЕ ХРИСТИАНЕ НЕ ДОЛЖНЫ ОТПЛАЧИВАТЬ АНТИХРИСТИАНСКОЙ МЕСТЬЮ ПОТОМКАМ ЗА ЖЕСТОКОСТЬ ИХ ОТЦОВ.

Не надо сейчас устраивать благоговейного возрождения памятников тех, кто так или иначе был виноват перед нашим народом и человечеством. Но не надо и по-варварски издеваться над памятниками, а — оставить их для поучительного обозрения.

Не дай Бог, если памятники нас втянут в гражданскую войну, как это когда-то делали те, кто потом стали памятниками.

Году в 57-м, после того, как мы засиделись далеко за полночь, один красноносый милый пьяница-скульптор, очень похожий на карикатуры, изображавшие в журнале «Крокодил» дядю Сэма, когда нас уже выгоняли из ресторана, пригласил меня к себе в мастерскую — продолжить выпивку.

Я оказался в компании многих лениных, сталиных, дзержинских. Он насмехался над своими скульптурами, хлестал их по щекам, зло подшучивал над ними — настолько они ему надоели, хотя на деньги от этих скульптур он и жил, и пил.

Перед моим уходом он неожиданно всучил мне подарок — маленький бюстик Хрущева.
Через несколько лет, когда Хрущев стал грубо атаковать моих друзей-художников, я выступил в их защиту: придя домой, я вытащил из шкафа этот бюстик и начал его в ярости топтать ногами. А Хрущев оказался крепким — не разбивался, только кусочек носа отлетел. Я его не выбросил, словно что-то остановило меня, и я вспомнил, что все-таки он открыл ворота ГУЛАГа и выпустил чудом уцелевших неповинных людей, что все-таки он, рискуя головой, назвал Сталина убийцей.

Так и сама история — она в конце концов решит, что выбрасывать на свалку, а что нет. Литература, в том числе поэзия, гораздо лучше многих учебников истории может помочь этому. Я когда-то написал такие строки:

Но не отвернула лик фортуна — мы под сенью Пушкина росли.

Слава Богу, есть литература — лучшая история Руси.

Нравственное преимущество классической литературы по сравнению с политикой неоспоримо.

...А почему бы не поставить памятник Арине Родионовне — духовной воспитательнице Пушкина?

По-моему, его не ставят только потому, что она никогда не была ни в каких политических тусовках.