Ее персонажи отличаются темпераментом и искренностью эмоций, а ее сопрано — чистотой и профессиональной строгостью — не по годам. Когда в начале сезона 2006—2007 годов студентку третьего курса Академии им. Гнесиных Анну Аглатову приняли в штат Большого театра, ей было всего двадцать четыре года. А двадцать пять исполнилось накануне открытия фестиваля «Золотая маска», на котором она стала номинанткой за роль Памины в «Волшебной флейте», и незадолго до премьеры сокуровского «Бориса Годунова», в котором спела партию царской дочери Ксении.

Самая молодая солистка Большого сейчас заканчивает третий курс Академии Гнесиных. До этого было Гнесинское училище, а еще раньше — бухгалтерский факультет Ростовского экономического университета, выступления пианистки Аглатовой на конкурсах вроде «Студенческой весны», «самодеятельное» пение за институт, за родной Кисловодск, за Ставропольский край.

А еще раньше, лет с четырнадцати, Анна самозабвенно играла на клавишных (на фортепьяно училась с пяти лет) и пела джазовые импровизации в «джаз-банде» на концертных площадках курортного города Кисловодска…

— Как же так вы решились бросить и джаз, и бухгалтерию?

— Может быть, потому что папа не разрешал петь эстраду и джаз. Папа учился в Тбилисской консерватории, он — тенор, но и сам не захотел делать певческую карьеру, и для меня ее не желал. Но оперу папа, по крайней мере, считает серьезным жанром. (А я считаю, что джаз тоже не простая штука). И когда одна из моих педагогов в музыкальной школе сказала ему: «Не надо губить в ней актрису!», папа решил: «Ладно, пусть поедет — посмотрит Москву». Откровенно не рассчитывая, что я поступлю, мы с мамой приехали в столицу, остановились у маминой подруги.
Оглядываясь назад, понимаю, что поступила в Гнесинское необыкновенно легко. Когда, поступив, вернулась в Кисловодск, многие спрашивали: «В какой комнате у вас стоит станок для печатания денег?». Станка нет, я как человек верующий абсолютно уверена, что, если помолиться, может произойти любое чудо.

— А в Большом вы оказались тоже благодаря молитве?

— Рузанна Павловна Лисициан, мой педагог, старалась включать меня в концерты, и свое будущее я представляла себе скорее на концертной сцене. Но однажды, на первом году обучения в академии, узнав от нее о предстоящем прослушивании на «Фальстафа» в Большом, пошла и спела Доницетти (в моем репертуаре Наннетты тогда не было).

Понимала, что мне всего 21 год, в таком возрасте попасть в Большой — нереально, но у меня все впереди. А Франко Пальяцци (бывший певец, которого приглашают на все постановки итальянских опер в Большом в качестве консультанта и по языку, и по вокалу, и по стилю), сидевший в отборочной комиссии, потом признался мне: «Я сразу подумал: типичная итальянка, хороша будет в этой партии».

— Вы с вашим партнером Флорианом Бешем номинировались на «Золотую маску» за роли Памины и Папагено. У меня как у зрителя сложилось впечатление, что постановщик «Волшебной флейты» Грэм Вик — человек с изрядным чувством юмора…

— У него вообще склонность к эпатажу. Когда нам показали макет декораций и костюмы, мы впали в недоумение.

Помните, Тамино выбегает впервые на сцену в одних трусах? А костюм Папагено — купальный костюм и полупрозрачную тунику — в процессе работы я просто потребовала изменить, потому что на репетициях до крови поцарапала себе ноги в сцене на машине. После этого Папагено одели в красные спортивные штаны. Мы с самого начала не работали с дирижером — режиссер сам занимался с нами музыкальным текстом. При том, что у него нет музыкального образования. Но он слывет знатоком Моцарта! Мы так и не поняли, чего он от нас хотел. В одни и те же слова мы вкладывали разный смысл. Единственный, у кого не было проблем, — Флориан Беш.

Когда мы обсуждали эту тему, он, много работающий на Западе, сказал: «Знаешь, я и не в таких постановках участвовал». Другое мышление. Кстати, в зале особенно смеются иностранцы.

— Вам спектакль понравился?

— Я его не видела. Если не была занята в партии Памины, пела Папагену.

— У вас удивительно удачно складывается репертуар. Режиссеры не пытаются эксплуатировать уже созданные вами образы. Нежная Памина, клоунесса-Папагена, жертвенная Лю, партию которой теперь будете петь в «Турандот»… А Александр Сокуров предложил вам глубоко трагическую роль Ксении в недавней премьере «Бориса Годунова».

— Александр Николаевич так рассказал нам историю несчастной семьи Годуновых и Ксении, в свои восемнадцать едва ли раза три выходившей за ворота Кремля, потерявшей в этом нежном возрасте жениха, отца, брата и отданной на поругание толпе, что в первый раз я спела ему эту партию, хорошенько проплакавшись.

В самом начале работы Сокуров нам сказал: «Я ничего не буду говорить вам конкретно», — дал какие-то наметки и попросил: «Покажите, как вы это видите». Всегда бы работать с такими режиссерами! Когда тебя не ставят в рамки, ты можешь импровизировать, а значит, показать себя на сто процентов. Низкий поклон ему за это. А в финале Александр Николаевич подытожил: «А что — я? Вы сами — режиссеры».

— То есть «Борис Годунов» — сплошная импровизация?

— Закрепленная импровизация. Лучшее из того, что мы пробовали сделать.

— Было что-то, с чем Сокуров боролся?

— Он очень просил не работать руками. Некоторые из певцов просто привыкли к существованию статики. На оперной сцене статикой являются определенные движения. Например, чтобы хорошо взять высокую ноту, певец помогает себе, подняв определенным образом руку. А когда о смысле трюка знаешь, это выглядит довольно смешно.

И Сокуров пытался избавиться от этих штампов. И всех просил двигаться не в такт музыке. Чтобы создавать на сцене не танец, а жизнь. Спонтанно всегда хочется пройти в ногу с музыкой. Когда это преодолеваешь, появляется совсем другой уровень свободы. Огромное ему за это спасибо!

— У вас первая премия международного конкурса Belle Voce и третья премия международного конкурса Neue Stimmen. Легко переносите конкурсные волнения?

— Первый выдержала неплохо. А на второй, сейчас думаю, зря поехала, потому что он совпал с премьерами «Волшебной флейты» в Москве. Ночью, после спектакля, вылетала в Германию, пела тур и ночью же возвращалась на премьеру в Москву. А следующей ночью — обратно. Голос мой так устал, что месяц после этого я молчала.

Знаете, бывают случаи, когда я просто не могу звук издать на репетиции перед спектаклем, страшное несмыкание, головные боли, ломота во всем теле — от усталости. Я сама могу бегать и прыгать по 24 часа в сутки. Но голос может устать! Голосу нужно спать, голосу нужно есть, голосу нужно смотреть дурацкие смешные передачи по телевизору. Чтобы голос отдыхал. Не я, а он. Я живу двумя жизнями — своей и моего голоса. Это как пожизненная беременность.

Скажем, я люблю пофорсить: меня привозят на спектакль на машине, у меня плохое настроение, на улице — снег, и вдруг я понимаю, что мне безумно хочется выйти из машины с голым горлом. Так делать нельзя! Это можно себе позволить раз в 25 лет. Но для голоса нужно себя баловать.

— На конкурсах вас заметили зарубежные импресарио…

— Но, к сожалению, предложения, которые поступают от них, я пока принять не могу. Вынуждена отказываться, например, от предложения спеть в Австрии Травиату (мне предлагали и в прошлом, и в этом году). Я осилю ее в вокальном отношении, но в драматическом отношении смогу всего лишь сыграть. А зачем? Если более зрелая певица сможет это не сыграть, а прожить. А я еще никакой любви не испытывала…

— А оперу вам удалось полюбить?

— После первого же урока с Павлом Герасимовичем Лисицианом я поняла, что без оперы уже не могу. У Павла Герасимовича внутри жило какое-то солнце, и этим солнцем он заражал всех. Я очень надеялась и надеюсь до сих пор, что он передал мне эту свою заразительность и с возрастом это проявится. Сначала я думала, что это идет от принадлежности к искусству. А потом, когда ближе познакомилась со всей семьей, поняла, что это просто в природе семьи.

Уже после смерти Павла Герасимовича, который не раз говорил, что хочет услышать меня на большой сцене, меня пригласили петь Наннетту в Большой. А я вдруг заболела пневмонией, и выхаживала меня Рузанна Павловна Лисициан, поселив у себя. И произошло чудо — при такой тяжелой болезни я смогла запеть уже через две недели.

…А петь джаз больше не могу. Хотя слушать обожаю. Элла Фицджералд — это все! У меня огромное количество ее сборников. И когда я слушаю ее, ностальгирую, как ни странно, по Кисловодску.