Характерно-выразительная цитата: «Если декабристы разбудили одного лишь интеллектуала Герцена, то большевики распалили пугачевское окаянство у тех, кого психиатры в XIX столетии назвали нравственно помешанными…».

Пошло и, пожалуй, оскорбительно — не говоря о презумпции виновности — умиляться, что в книге, написанной врачом, ни следа литературного дилетантства. «Сквозняк из прошлого. Время и документы» Виктора Тополянского (издатели — «Новая» и «Инапресс») — уж это не пресловутая «скрипка Энгра», что означает позволение живописцу Энгру или физику Эйнштейну не быть виртуозами-музыкантами. В этом смысле книга профессиональна дважды.

Дело не в том, что взгляд врача-диагноста постоянно о себе заявляет. Хотя, допустим, история знаменитой операции, отправившей на тот свет «прагматичного романтика» Фрунзе, или констатация психического склада Троцкого, включая «неинфекционную лихорадку — чисто психоматический феномен», все это, как понимаю, медицински безупречно профессионально. Дело в другом историческом феномене, каковым, к несчастью, является сама история Страны Советов.
Да! Вот, так сказать, анамнез вождя мирового пролетариата: «болезненная неприязнь, перераставшая эпизодически в удушливую злобу»; «больная голова»; «в отличие от больных неврастенией… не постигал иррациональность своих переживаний»; «соитие патологического страха и утопической идеи»; «терзаемый невралгиями, головной болью и бессонницей», — всего хватает с лихвой, даже без мифического сифилиса. То есть Ленин — личность, без сомнения, патологическая, и, вероятно, именно такой человек должен стать основателем такого государства.

А дальше…

Пусть более чем известна «паранойяльность» Сталина. Или признаки нравственного уродства «железного наркома» Ежова («феноменальный садизм», «чувство собственной неполноценности и потребность в компенсации» плюс алкоголизм). Но все это — даже это! — уже не определяло сути деятельности хозяина и его ручной обезьяны. Не сказать: совершенствуя, но логически развивая возникшую до них систему; они сами уже были внутри ее. Подчиняясь ее законам.

«Красный Марат», как величал себя тот же Ежов, заслуживал и не заслуживал сравнения с французским безумцем-маньяком. (Он был, говорит Тополянский, «не настолько умен, чтобы обезуметь».) «Тощий карлик с тусклым лицом и пустыми глазами», туберкулезно-мокротно харкающий на дорогой ковер служебного кабинета, он был и физическим воплощением победы ничтожеств и нелюдей. Как и сам Сталин, в сущности, человек среднего калибра; для того чтобы знать, где у пытаемого самое уязвимое место, не надо быть гением, достаточно быть палачом.

Не польщу, сказав, что все это в книге сопоставимо с силой художественного образа (история големов и гомункулусов? Франкенштейн? Гофман с его Цахесом?). Да и не приходится льстить: ничто не впечатляет сильней выверенного документа, нередко архивного.

Отрицательная селекция, часто поминаемая всуе? Не без того. Но скорее именно прямой путь самовоспроизводства — от патологии основателя (Ленин) к патологии всей системы, подчиняющей себе действия и не самых худших (Луначарский, впрочем, обрисованный саркастически; Цюрупа, чей легендарный «голодный обморок» опровергнут со всей убедительностью; Бухарин, намеревавшийся «штамповать интеллигентов… вырабатывать их, как на фабрике». Что, как знаем, и удалось).
Патология — понятие, давно переставшее быть чисто медицинским, вполне обиходное, приложимое к извращениям государственной и общественной жизни. Комплекс неполноценности, способный порождать и, уж во всяком случае, усиливать волны репрессий, — и того паче. То и другое, третье, четвертое …надцатое не проходит, как насморк, подхваченный на сквозняке из домашней форточки. Сквозняк, многозначительно помянутый автором в названии книги, проникающий из прошлого в настоящее, поддерживает болезни куда более труднолечимые — в частности, ставку на серость, безликость, банальность. Болезни заразительные? Даже соблазнительные?