В день смерти отца он записал в дневник: «Я привык, чтобы он был!..» Его отец, судя по дневнику, оказавший колоссальное влияние на знаменитого сына, сам был замечательным человеком: в 1910-м исключен из гимназии за пощечину учителю-черносотенцу, храбро воевал в Первую мировую и потом — в Отечественную, в 1944-м совершил немыслимое — отказался от ордена Богдана Хмельницкого (гетман-воссоединитель уничтожил слишком много евреев, чтобы через триста лет награду его имени носил у себя на груди еврей-офицер; еще один привет Лужкову с его портретами генералиссимуса), отсидел при Сталине с 1950-го до хрущевской реабилитации, журналист-театровед… Умер в пятьдесят девять лет.

Натан Яковлевич Эйдельман часто говорил, что тоже умрет в пятьдесят девять. Он был историк и верил в магию дат и совпадений.

Умер в пятьдесят девять. Неожиданно, несправедливо-глупо.

А мы так привыкли, чтобы он был.

Без него невозможно представить себе русскую культуру второй половины ХХ века. В тягучее, подлое и лживое время он, как никто другой, много сделал для того, чтобы и в это время мы жили и дышали. Он сам был очень похож на свои книги: яркий, азартный, пристрастный, парадоксальный, до краев наполненный именно жизнью. Он доводил до отчаяния цензоров: вроде бы писал исключительно на исторические темы, но его герои из полутора-двухсотлетней дали врывались в наши сегодняшние споры со своими доводами, со своей правдой. Пушкин, декабристы, Карамзин, Герцен, их друзья и недоброжелатели, храбрецы и трусы, люди разных политических воззрений и вер, с ними ничего не могли поделать адепты единственно верного учения. Точная и сухая наука история под его влюбленным пером становилась тем, чем на самом деле и является, непредсказуемое наше прошлое вставало во весь рост, помогало жить в настоящем и верить в будущее. Фиги, рассованные по карманам, не умещались в них. Они лезли в глаза и заставляли задуматься. А задумавшийся человек — это уже, простите, совсем другой биологический вид, нежели человек бездумный.

Нам вбивали в голову скучные истины о единственности, безальтернативности истории. История не знает сослагательного наклонения, слов «если бы», — поучительно говорили нам… Знает, знает, все она знает. И Эйдельман, было дело, исписывал страницы, «исправляя» прошлое одним-единственным мазком, одним-единственным поступком какого-нибудь третьестепенного персонажа — чтобы стало понятно: и сегодня ничего не предопределено, и сегодня на каждом шагу мы оказываемся на перекрестке тысячи дорог, и это от нашего ежеминутного выбора зависит, куда и как мы зашагаем дальше. И его герои — декабристы, Герцен, Пушкин — снова и снова помогали не согнуться под холодным, в упор взглядом императора Николая, или кто там еще смотрит на нас в упор холодным и немигающим глазом.

Эйдельман каждой своей строчкой доказывал и доказал бессмысленность и вредность всяких комиссий по противодействию всяким фальсификациям в ущерб России или ее отдельным представителям. И не потому, что состав таких комиссий неизбежно оказывается неудачен и набивается в них без меры именно самих фальсификаторов. История точная наука, но учит она каждого по-разному, каждому предъявляет разные резоны и лишь в нескончаемом споре разных точек зрения рождается  — нет, не истина — сама возможность искать эту истину дальше.

Эйдельман был замечательный историк, не случайно у него даже ученая степень была  — кандидат исторических наук. Куда кандидат, какой кандидат? Да малой толики того, что он нашел, ввел в оборот, написал, доказал, с лихвой хватило бы на десяток докторских диссертаций. С ним на равных спорили и соглашались самые умные академики, за честь почитали притащить его в свой очередной проект, его слово было максимально авторитетным даже в стране, где слово имело хоть какое-то значение, лишь если оно было произнесено с кремлевской трибуны.

С кремлевской трибуны летели и летели слова, сбивались в стаи, кружили над полями и городами, гадили на головы неосторожным прохожим, выклевывали посевы сразу за прошедшим плугом… А его едва ли не главный герой, подполковник Лунин, все писал из сибирской ссылки своим «издевательски-четким почерком» политические письма одновременно и любимой сестре, и перлюстраторам-жандармам, и нам, и России.

Да, вот еще что очень важно, не забыть бы сказать. Эйдельман был великим патриотом нашей непутевой страны, он не позволял себе отчаиваться и хныкать, о каких бы безразмерных гадостях, подлостях, мерзостях ни писал в своих статьях и книгах. Всегда оставался лучик надежды, пробивавшийся сквозь свинцовые тучи. И мы ловили этот лучик, и нам становилось легче. Он дорогого стоил, этот единственный лучик, потому что тот, кто подарил нам его, был неизменно честен и никогда не лгал даже во спасение.

Эйдельман был, конечно же, самым эрудированным человеком, которого я встречал в своей жизни. Его память была поистине безразмерной; он знал, читал, помнил буквально все. Его книги перенаселены героями со всеми их симпатичными и несимпатичными чертами и черточками — уловленные Эйдельманом детальки давнего быта поражают воображение, но главным его героем неизменно оставалась живая и напряженная мысль, без которой ни гроша б не стоили все эти черточки и детальки, сколь угодно зорко подмеченные и сколь угодно парадоксально нам предъявленные.

…Конец его жизни выдался на горбачевскую перестройку, спасибо судьбе, которая подарила ему хотя бы это. Но Эйдельман не был благостным и восторженным свидетелем надвинувшихся перемен. Он понимал, что история просто дала стране еще один шанс, и тревожился, чтобы страна этот шанс опять не упустила.

Последняя, предсмертная его книжечка называется: «Революция сверху» в России», вышедшая в 1989-м, в серии «Взгляд на злободневные проблемы». К сожалению, этот «взгляд» более чем злободневен и сегодня.

Я снял с полки эту книжицу, раскрыл на забытой закладке. И вот переписываю когда-то отчерченный абзац, вывод изо всего написанного.

«В случае (не дай бог!) неудачи, в случае еще 15—20 лет застоя, если дела не будут благоприятствовать «свободному развитию просвещения», страна, думаем, обречена на участь таких «неперестроившихся» держав, как Османская Турция, Австро-Венгрия; обречена на необратимые изменения, после которых, пройдя через тягчайшие полосы кризисов, огромные жертвы, ей все равно придется заводить систему обратной связи — рынок и демократию».

И — самая последняя строчка книги:

«Верим в удачу: ничего другого не остается…»

Что ж, повторим за автором: верим в удачу?