Евгению Евтушенко 75. Как всегда, свой день рождения он отметит авторским вечером в Политехническом музее (Новая площадь, 3/4,18 июля в 19.00, проезд — ст. м. «Лубянка» или «Китай-город»). И, как всегда, будет читать и старые стихи, которые настойчиво требует зал (записками и криками с мест), и новые, только что написанные.

Поскольку не все желающие смогут попасть на этот юбилейный вечер поэта, мы попытаемся его хотя бы условно представить на газетной полосе. Поэтому публикуем как известные стихи Евтушенко (вдруг кто-то из молодых еще не знает, а кто-то из поживших подзабыл, много лет занимаясь изматывающей борьбой за существование), так и никогда не печатавшиеся, написанные в 2008-м.

Несколько последних лет Евгений Александрович занимается антологией русской поэзии. Всей, ее десяти веков! Скоро эта антология выйдет в свет. Поразительно, что о каждом значительном поэте Евтушенко, помимо неформальной биографической справки — по сути эссе, — пишет еще и свое стихотворение. Сегодня из антологии мы публикуем его стихи о Горьком (тоже поэт — вспомните «Песню о соколе», «Буревестник»). И поздравляем Евгения Александровича с замечательной датой. А желаем прежде всего исполнения задуманного: написать новый роман, снять еще один художественный фильм и, конечно, не забывать про стихи.

Отдел культуры

Пролог

Я разный —
я натруженный и праздный.
Я целе-
и нецелесообразный.
Я весь несовместимый,
неудобный,
застенчивый и наглый,
злой и добрый.
Я так люблю,
чтоб все перемежалось!
И столько всякого во мне
перемешалось  —
от запада
и до востока,
от зависти
и до восторга!
Я знаю — вы мне скажете:
«Где цельность?»
О, в этом всем огромная есть
ценность!
Я вам необходим.
Я доверху завален,
как сеном молодым
машина грузовая.
Лечу сквозь голоса,
сквозь ветки, свет и щебет,
и —
бабочки
в глаза,
и —
сено
прет
сквозь щели!
Да здравствуют движение
и жаркость,
и жадность,
торжествующая жадность!
Границы мне мешают…
Мне неловко
не знать Буэнос-Айреса,
Нью-Йорка.
Хочу шататься, сколько надо,
Лондоном,
со всеми говорить —
пускай на ломаном.
Мальчишкой,
на автобусе повисшим,
хочу проехать утренним
Парижем!
Хочу искусства разного,
как я!
Пусть мне искусство не дает
житья
и обступает пусть со всех
сторон…
Да я и так искусством осажден.
Я в самом разном сам собой
увиден.
Мне близки
и Есенин,
и Уитмен,
и Мусоргским охваченная сцена,
и девственные линии Гогена.
Мне нравится
и на коньках кататься,
и, черкая пером,
не спать ночей.
Мне нравится
в лицо врагу смеяться
и женщину нести через ручей.
Вгрызаюсь в книги
и дрова таскаю,
грущу,
чего-то смутного ищу,
и алыми морозными кусками
арбуза августовского хрущу.
Пою и пью,
не думая о смерти,
раскинув руки,
падаю в траву,
и если я умру
на белом свете,
то я умру от счастья,
что живу.

14  ноября 1956

* * *

Приходите ко мне на могилу,
приходите с трезва и в запой.
Я и туфельку, и бахилу
над собою услышу собой.

Приносите еловых, рябинных
и каких захотите — ветвей,
приводите с собою любимых,
приводите с собою детей.

На траву и скамейку садитесь,
открывайте вино, если есть,
совершенно меня не стыдитесь,
окажите покойнику честь.

Говорите о спрятанной боли,
той, что исподволь мучает вас,
говорите — хотя б о футболе, —
я боюсь оторваться от масс.

Ни гранита и ни лабрадора,
ни возвышенных слез, ни речей,
а побольше бы милого вздора
над веселой могилой моей.

Нецитированья удостойте!
Позабудьте как автора книг.
Как враля помяните! Устройте
каннибальски детсадовский
крик.
Обо мне привирайте и врите,
но чтоб все-таки это вранье
про Малаховку или Гаити
походило чуть-чуть на мое.

Ведь в бахвальской судьбе
своенравной,
между стольких зубов и зубил
кое-что было истинной правдой:
это то, что я все-таки был.

Небылицы окажутся былью
и легендами быль обовьют,
но и сплетни меня не убили,
и легенды меня не убьют.

Я останусь не только стихами.
Золотая загадка моя
в том, что землю любил
потрохами
и земля полюбила меня.

И земля меня так захотела,
чтобы люди понять не могли,
где мое отгулявшее тело,
где гулящее тело земли.

И мне сладко до знобкости острой
понимать, что в конце-то концов
проступлю я в ненастную
оскользь
между пальцев босых огольцов.

Мне совсем умереть не под силу.
Некрологи и траур — брехня.
Приходите ко мне на могилу,
на могилу, где нету меня.

1970

Максим Горький
(А.М. Пешков)
Терем-тюремок

Когда он был Пешков, то пил
без ломаний
сивушную водку железным
ковшом,
гоняясь по гальке за голою
Мальвой,
прекрасной, как будто бы
жизнь нагишом.
Как руки сжимали тогда
на привале
ее два девчоночие дичка,
когда в его жизни
не существовали
ЦК и ЧК —
только водочка!
Он вдруг оказался безвольной
тетерей,
потерянный в тереме-тюремке,
среди перепутанных тел
и постелей,
где выход наружу всегда на замке.
И не было здесь босяков
и матросов,
ни деда, ни бабушки, ни Цыганка,
лишь иезуиты бессонных
допросов
с ним резались в шахматы
и в «дурака».
А что оставалось?
Завыть от провала,
увидев, как социализма дары,
на ржавых усах
у Ромена Роллана —
блестинки чекистской зернистой
икры?
«Не вам — умирать!
Это будет потерей
всего государства и лично моей», — так льстил ему Сталин,
походкой пантерьей
с цветами возникнувший
из дверей.
Кто знал, что шепнул он Ягоде
с ухмылкой,
на левую руку уродливо хил,
когда выковыривать пепел стал
вилкой
да прямо на скатерь из трубки
«Данхилл»?
Романтику близость к вождю
доканала,
и горьковской кашельной кровью
промок
весь в призраках тех,
с Беломорканала,
трещащий по швам наш родной
тюремок.
И Горький до рвоты всем этим
объелся,
а вот Мату Хари свою не забыл,
нырнувшую под одеяло к Уэллсу.
Фантастика то, что ее он любил.
Отравлены губы, газеты,
колодцы.
Гербовым серпом урожая
не сжать
в стране, где все меньше крестьян
остается,
где, если твой друг, а не враг,
не сдается —
его тоже принято уничтожать.
Восстал бы, сказал бы ты слово,
Максимыч,
с воскресшим достоинством
босяка,
но ты окремлевлен,
но ты омосквичен,
и волжская вольница так далека.
И, на огонек забредя с того света,
с вопросом одним: «Как живешь
ты, покажь…» —
уходит и тает в неведомом
где-то,
презрительно сплевывая, Челкаш…

Сергею Маковецкому

Стиль Маковецкого Сережи –
лицетворец, не лицедей.
Всех нас он старше и моложе
и для него (порой похоже) –
почти до судорожной дрожи
нет ненавистней и дороже
им создаваемых людей.

Он так разнообразит грани,
что сам себе необьясним.
Он Человечество играет,
ну а оно играет с ним.
15 июня 2008

* * *

Мы перестали быть одним
народом,
расссыпались по маленьким
свободам
от мыслей о свободе только той,
которая не давит нас пятой.

Что нас обьединяет?
Только телик.
Ей-богу же, немного толку в теле,
когда забыто из него ушла
осиротевшей родины душа.

На чем-то мы словились.
Расслоились
и, верить снова в будущее силясь,
Россией перестали быть давно.
Кому же быть Россией суждено?

Чекистам бывшим, бывшим
комсомольцам?
Всем новым штольцам, тем,
чей взлет бескрыл?
Подросткам в космах?
Постным богомольцам,
в которых Бог ни разу не искрил?

Желаю я моей Руси родимой
всегда быть милосердьем
победимой,
а жесткосердье призрачных побед
к тому приводит, что народа
нет.

2008