Авторские вечера академических композиторов в крупных залах теперь редкость. А так — или камерный междусобойчик, или уж распиаренный, имеющий какую-то особую подоплеку фестивалище с подневольными спонсорищами.

Музыка Андрея Эшпая как-то ни туда, ни туда не подпадает. Концерт в Зале им. Чайковского благодаря не только дару Эшпая, но и энергии австрийского дирижера Иоханнеса Вильднера, и его восторга перед автором перекрыл многие статусные события, скорее светские, чем художественные.

Сидевший в зале Андрей Яковлевич после каждого сочинения под овации нервно вскакивал и кланялся. Потом, не выдержав, стал бегать к сцене и снизу, из партера, пожимать руки дирижеру и солистам. Потом и вовсе выскочил на сцену со словами благодарности то публике, то исполнителям, то по-русски, то по-немецки…

В головоломном Втором фортепианном концерте уверенно солировала внучка композитора — 20-летняя Мария Эшпай.

— Прежде всего — довольны ли внучкой?

— Да, конечно, это же ее первое выступление с оркестром! К тому же это концерт «мужской». А Маруся — хоть и юное хрупкое создание, но очень волевая. И ей удалось сохранить характер музыки — в точности, как шла моя фантазия.

— Но вы как автор с ней, конечно, поработали?

— Плоха та музыка, которую нужно объяснять.

— Значит, талант. Есть в кого: дедушка, мама — артистка Евгения Симонова, папа — кинорежиссер…

— Я мог бы подсказать ей, как сыграть удобнее, я же как пианист учился у великого Софроницкого. Но она и сама сообразительная. Хотя я, конечно, волновался. Ведь сцена непредсказуема.

— Андрей Яковлевич, никто не написал столько бенефисных концертов для разных инструментов. Но ведь для этого каждый надо было изучить?

— Я написал концерты абсолютно для каждого оркестрового инструмента! Гобой, кларнет, фагот с тромбоном, валторна, альт, контрабас… Для флейты не напишешь, как для тубы. Но мы учились в хорошее время. Помню, как знаменитый скрипач Лев Цейтлин рассказывал нам о возможностях скрипки — мы даже пальцами что-то там перебирали. Я до сих пор не представляю, как можно научиться на ней играть, но теоретически знаю, как это делается. И все же есть вещи, которые невозможно объяснить. Или ты это слышишь, или нет… И нет ничего отвратительнее посредственности, доведенной до совершенства.

— На страничку список примеров наберется?

— Ну-у, даже побольше. И это, как правило, весьма известные люди. Но Владимир Софроницкий мог выйти на сцену — и ничего не сыграть. А вот с посредственностями таких конфузов не случается — они садятся и играют. Посредственность не знает сомнений. И все у нее в жизни в порядке. Ordentlich.

— Вы во время войны служили в разведке. Как получилось, что в Германии на праздновании 60-летия окончания войны вам устроили авторский вечер? Врагу, можно сказать…

— Я закончил курсы военных переводчиков, хорошо говорил по-немецки. Моя мама, родившаяся в XIX веке, была учительницей русского языка. Она всегда говорила, что воспитанный человек должен знать три иностранных языка — французский, которым так владел Пушкин, немецкий и английский. Именно в этом порядке. Я не был переводчиком в тылу, я во взводе разведки в 45-м был все время на поле. Как говорил Суворов, «на передке». От Вислы до Берлина. До Александерплатц! Нам же оставалось 200 метров до Рейхстага, и мы должны были его взять, но наша дивизия оказалась полностью обескровлена, и 30 апреля нас сменила новая…

Теперь слушайте из первых уст: как только война закончилась — «немцы» стали обыкновенными немцами. Они увидели, что русские — добрый народ. Противостояние сразу пропало. Поразительно… И вообще на уровне человеческом все иначе. Когда наша часть переехала в Саксонию, я там как-то обратился к пожилому владельцу сада: не могу ли я купить у него черешни? И что он, «враг», сказал? «Мальчик, да ты же как мой погибший сын, бери сколько хочешь, залезай наверх — там самая вкусная». А немкам очень нравились наши офицеры, их обходительность. Правда, я тогда немецких девушек очень стеснялся: мне же в 45-м было 19 лет… Только вот, думаю я, если бы немцы нас победили, они бы вели себя с нами иначе — как господа с рабами. Но русские другие. И немцы поняли, что мы — великая нация, немстительная.

— Мы, конечно, великая нация. Но я сидела на вашем концерте и думала: если бы в Германии был такой композитор, как вы, они бы уже давно ему свой гимн перезаказали! А вы не кусаете локти, что благодаря хотя бы только своим песням и киномузыке где-нибудь в Америке давно стали бы миллионером?

— У меня 60 фильмов. Так что в Америке, пожалуй, я оказался бы очень состоятельным человеком. А так… Сейчас человек, работающий у нас в академическом искусстве, живет нелегкой жизнью. При этом включите телевизор — это же с ума можно сойти! Я в недоумении. Трудно даже представить себе, как все это действует на умы юных существ. Ведь они привыкают, что это, наверное, и есть искусство? А потом уже не отличают подделки от подлинного.

— А как вам песни, которые вы слышите по телевизору?

— Исполнители теперь большей частью пишут сами. Что пишут? Белиберду. Повторяющиеся миллион раз, невыразительные попевки. Просто первое, что им приходит в голову. А лучше б не приходило. Потому как не имеет никакой музыкальной ценности. При этом поют все экстатично. Все понимают, что главное сейчас — шоу. Хорошо обтянуться, прыгать, скакать… А в самой песне нету темы, нету того, что делает ее событием. Казалось бы, это так легко! Нет, очень трудно. Сейчас же царит глагол «раскручивать». Можно легко вывести в звезды хоть какую, даже антисанитарную персону, хоть какого уголовника безграмотного.

— А само слово уже, собственно, и пишется-то без кавычек…

— Сегодня работает индустрия. У нее свои законы. Они мне неизвестны. Да я и не хочу их знать.

— Пользуетесь ли вы современными техническими средствами для сочинения музыки?

— Всеми. Даже очень хорошая мысль потеряет в качестве, если выразить ее без изумляющих подробностей.

— Как вы оцениваете современных постсоветских композиторов?

— Они очень разные. Но и Кикта, и Броннер, и Подгайц, и Гагнидзе, и многие другие талантливые композиторы с неповторимым лицом подолгу ждут своих премьер. Зато некие вершители судеб назначают, кого теперь раскрутить. В итоге часто предъявляется только картинка, за которой ничего нет.

— К какому сюжету вы хотели бы написать киномузыку?

— Сейчас мой сын Андрей попросил меня сделать это к 16-серийному художественному телефильму про Ивана Грозного. Условия поставил очень жесткие: никаких инструментов, только семь вокалистов и ударные. Но получилось очень точно. Для киномузыки важно решение, услышанное режиссером, вплоть до состава оркестра.

— Набираешь в «Яндексе» «Андрей Эшпай» — и там вас сильно теснит «Андрей Андреевич, кинорежиссер». Вас это задевает?

— (Смеется.) Абсолютно нет. Могу только порадоваться.

— У вас такая огромная семья… Видела на вашем концерте и вашу невестку Евгению Симонову, и ее брата, телезвезду Юрия Вяземского.

— Ну, он живет совсем своей жизнью. А Женя меня просто восхищает своей фантастической скромностью, высочайшей культурой, тонкостью души, толерантностью.

— Да, она ни разу ни в чем не сфальшивила и никогда не бывает пошлой. А ведь сейчас и академическая музыка обросла пошлятиной. Только и барабанят, что Первый концерт Чайковского и Третий Рахманинова! Так публике не потакали еще никогда.

— Классика в любом случае никуда не денется. Что же касается современных сочинений… Согласитесь, все же случается, что мы сидим с вами в зале — и вдруг начинается что-то такое, от чего мы оба замираем.

— В мае в Марий Эл собираются провести Дни музыки Эшпая. Поедете?

— Конечно. Только что в Чебоксарах играли мою Шестую Литургическую симфонию, участвовали две хоровые капеллы — чувашская и марийская. Это было потрясающе. Вот вам и провинция. Повторим 14 мая в Йошкар-Оле.

— Почему вы не преподаете?

— Я понял, что научиться можно, а научить — нельзя. Преподавал 6 лет в консерватории, но ушел с большим удовольствием.