…Поле. На нем три комбайна. Комбайнеры сходят с них только для того, чтобы зарядить свои мобильные телефоны. На поле к ним приходят женщины. Комбайнов неожиданно становится все больше. Зерна тоже. Пахота идет.

Новая пьеса Павла Пряжко «Поле», широко известного в узких кругах пьесой «Трусы», стала неформальным лидером конкурса современной драматургии «Действующие лица-2009».

В этом году «Лица» реформированы. Некогда учрежденные при поддержке Чубайса, на седьмой год они остались без надежной финансовой опоры и претерпели радикальную поколенческую смену.

Пьесы на конкурс-2009 отбирало молодое жюри под председательством молодого драматурга Александра Демахина, в финале их представляли молодые режиссеры, в отрывках играли молодые актеры, лучшие студенты Женовача, Крымова, Каменьковича, Райхельгауза. Участникам была гарантирована свобода творческого волеизъявления, мастера пришли только на финал. «Лица»-2009 имели все шансы стать предъявлением нового театрального поколения — в текстах, постановке, игре. Тем удивительней итог усилий.

Автора! Автора!

Из трехсот пьес, присланных на конкурс, жюри традиционно выбрало лонг-лист — двадцать пять, потом  шорт-лист — десять.

Часть из них можно было бы, на мой взгляд, сразу урнировать, например, «Кошки-мышки» Александра Марданя.

Часть других рождает душное чувство — все было и все на что-то похоже. Готовность изобретать колесо — ведущий инстинкт молодых и не слишком авторов. Далеко не все догадываются о предшественниках — существовании Олби, Чехова, Бернхарда, Ануйя, наконец, Шварца и Володина. Новизна именно в этой девственности сознания, а не в героях, реалиях или остроте конфликта.

«Действующие лица» задумывались как драматургическое отражение современности, на глазах меняющейся, полной новых узлов и персонажей. А оказалось, яснее всего отражают неподъемную сложность ее отражать. Авторов много — Автора нет.

И пьеса «Пожалел дурак дурочку» Сергея Руббе, и «Раковые шейки» Егора Черлака, и «Следствие по делу принца Г.»  (о Горацио после гибели Гамлета) Константина Поповского, и «Однажды в Маньчжурии» Льва Наумова, и «Северный ветер» Игоря Якимова — по сюжету, задаче, языку могли бы возникнуть и в прежние времена, а значит, конкурс сильно смещает акценты, необъяснимо поддаваясь модной ностальгии по советскому. Странноватые персонажи, чудаки, присутствующие в пьесах-финалистах, с одной стороны, затрагивают какую-то важную вневременную ноту, с другой — говорят о нынешнем моменте, в котором постепенно важны и существенны становятся бездействующие лица.

Синий, сладкий цвет Кришны

Прологом к финалу послужила некая интродукция, в которой гуляли молодые мамаши с колясками, кружился юноша с зонтиком, девица танцевала на носочках в голубом платье. Эта длинная сцена, будто сошедшая с соцреалистической картины пятидесятых, задала тон последующему. В нем присутствовала некая ностальгическая архаика.

В рамках первого мастер-класса молодой режиссуры были выбраны и представлены десять драматических кусков, сцен или мини-спектаклей. Режиссеры создавали эскизы, строили инсталляции, собирали дайджесты. Основное чувство от всей этой суммы — отсутствие смелости. Тексты, как известно, можно открывать, а можно закрывать. И как показали некоторые будущие режиссеры — даже закупоривать. Поддаваясь распространенному поветрию доверчивой самовлюбленности. Скажем, поверх сюжета обаятельной сказки «Северный ветер» постановщиками было решено показать сознание главного героя. На сцену вышло множество народу, проделало уйму движений, создало невыразительный хаос и испарилось.

Умение ставить худо-бедно продемонстрировали, на мой взгляд, трое из десятки — Сергей Аронин («Раковые шейки»), Егор Перегудов («Санитарная норма») и Сергей Филиппов («Пожалел дурак дурочку»). Некоторые их коллеги отточили жанр «прикол». А серьезным умением показать себя блеснул Филипп Григорьян. Он вышел с компьютером и представил проект «Поле».

— …Я множество времени провожу в пространстве секонд-лайф, как и большинство моих товарищей. В киберпространстве можно быть богом, там мы создаем сценографию, там главный цвет синий, черный, сладкий — цвет Кришны.

— А мне киберпространство до фонаря! — подал тут голос драматург Пряжко с первого ряда, — я там нисколько времени не провожу!

Но вдохновения не порушил. Филипп манипулировал с компьютером столь же невозмутимо.

— Есть такой чувак Никонов, так он уверен, что смена экономического ресурса влечет за собой смену конфликта. В спектакле хотелось бы соединить киборга и крестьянина. В будущем вообще самым важным будет секс киборга и человека. Есть важная фраза: «Марина стоит и глобально не понимает, что ей делать дальше!» Вообще главный вопрос пьесы — чье поле мы пашем?!

Если помещать «Поле» хоть в какие-то координаты, эта пьеса про власть тьмы, в которой живут сегодня так называемые простые люди. Но соц-артовский абсурдизм прослоенного матом текста легко может обернуться скучным абсурдом. Кроме Пряжко в тройке финалистов — Игорь Якимов («Северный ветер») и Лев Наумов («Однажды в Маньчжурии»).

Пьеса Якимова — сказка в духе Шварца, про ученого, который пришел в долину, засыпанную снегом, и помог обитателям превратить вечную зиму в вечное лето, цветущее и плодоносное. Сюжет притчи — парниковый эффект, при котором размножаются бациллы человеческой природы, испытание благоден-ствием. Пьеса Наумова о русских пленных офицерах в Маньчжурии вполне традиционная и, что называется, крепкая.

Но тоска по Константину Треплеву, новым формам, дерзости, новаторству берет все сильней. Ничего, казалось бы, страшного. Ну не слишком удачный год — будут другие. Общая горизонтальность драматургии и режиссуры вряд ли связана с вертикалью власти, скорее с самопрезентацией новой культурной генетики, нового фундамента, который выводится с ощущением: все в этой жизни, литературе и театре началось с меня…

Холодные носы

В то время как столичные режиссеры Дмитрий Крымов, Евгений Каменькович, Александр Галибин, сидя в зале, взирали на сцену не без печальной снисходительности, их коллеги из Новгорода, Липецка, Одессы наливались неприязнью к эксперименту.

Сергей Морозов, главреж Новгородского драматического театра имени Достоевского, сказал, что проект замечательный, но в его шорт-листе нет ни одной пьесы, за которую он бы схватился. Что для провинции, с его точки зрения, насущно необходимы пьесы, в которых есть тепло, простые человеческие истины, способность с надеждой взглянуть в завтрашний день, и уж точно не тексты про самоубийство двух вохровцев или гибель мальчика на рельсах. Его коллега из Липецка Геннадий Малабаев был еще прямолинейней.

— Спасибо, что позвали экзерсисы посмотреть, — сказал он мрачно, — но их патология не цепляет. Нам надо, чтобы зритель смеялся и плакал, а тут смотришь все с холодным носом.

Существует специфика постановки современной пьесы, заметил, подводя итоги, основатель движения новой драмы Михаил Угаров. Отсутствует техника прямого воздействия на зал, когда зрителей ставят лицом к лицу с происходящим на сцене.

Фотореализм, отыгранный мировым изобразительным искусством, давно накрыл молодую российскую драматургию. Чутье на время, слух к переменам, ощущение тектонических сдвигов почвы заменяются картинкой: недаром в подачах было так много телевизионного и компьютерного изображения. Плоский экран — уже не технология, способ отражения реальности.

P.S. Приводим программный отрывок пьесы Павла Пряжко «Поле». С извинениями.

День. Павел идет по полю и разговаривает по телефону, один наушник торчит в ухе, другой свисает.

Павел: Я лично собираюсь ничего не делать, Игорь… да, я приду сейчас, я сяду за баранку и буду работать дальше… я буду слушать плеер, буду убирать хлеб, и мне все по х… Это моя работа, и мне без разницы уже, на какой или чьей земле я это делаю… зем… Земля одна, Игорь! Одна, пойми и дебилу этому передай! Я б… сначала запаниковал, а потом взял себя в руки, вон Маринка не даст соврать, я б… потомственный комбайнер!.. Да, понимаешь, да!!! И мне по х..! А вечером, если эти галлюцинации пройдут, потому что машин не может быть столько много, это надо быть дураком полным, чтобы их столько выводить, я поеду и возьму себе новый комп! Я копил полтора года! Все, Игорек… Е...л я твоего Владимира Федорыча, знаешь?! Все, Игорь, давай закончим этот ни к чему не ведущий разговор! И тебе советую то же самое (улыбаясь). Телефон зарядил?.. Все, будь счастлив, смотри, а то перегоню… Все, пока.

Павел отключает сотовый. Он полон внутреннего ужаса, но старается держаться бодрячком.

Павел. Птиц-то сколько! Жизни вокруг сколько! Офигеть.

Павел смотрит на поле. Видит поле, видит небо, видит жаркое солнце и видит комбайны со всех сторон, убирающие хлеб. И комбайнов этих очень много. На Павла в очередной раз накатывает осознание, что все это, видимо, галлюцинация, потому что машин не может быть такое количество. Он закрывает ладонями лицо. В этот момент пролетающая полевая птица кулик срет ему на голову.

P.P.S. Ключевая, по мнению постановщика, фраза пьесы Пряжко «Поле»: «Может быть, мы сознание Вселенной, которая пытается понять самое себя». Жалко Вселенную.