Кажется, эта история далека от московских дел. В советское время можно бы отмахнуться: «их» жизнь нас не касается. Теперь не получится: весь просвещенный мир на Дэмиена Херста молится. Среди коллекционеров «первого художника планеты» немало наших соотечественников, и Украина во главе с коллекционером Пинчуком не отстает, вовсю собирает произведения Херста (хотя Рембрандта покупать дешевле). Но вот скандал: британские критики разнесли новую выставку Херста в пух и прах. Вопрос: уже надо волноваться за судьбу вложенных в искусство денег?

Хотя бы ради ответа на этот вопрос стоит посетить выставку работ новой серии Херста «Мертвые», что пройдет с 17 декабря по 15 января в московской галерее «Триумф».

Лондонская выставка заставила поволноваться. Радикал, который сделал себе репутацию на распилке крупного рогатого скота (с последующей закваской телят в формалине), Херст представил свою живопись в стенах классического консервативного музея. Музей Wallace Collection размещается во дворце, некогда принадлежавшем самим коллекционерам, маркизам Хертфордам. Полированным деревом пахнет, в залах уютнейшие цветные стены и шедевры старого искусства (от Тициана  до Рембрандта). Ничего общего с железобетонной эстетикой заброшенных фабрик, где принято делать музеи современного искусства (даже до Китая мода дошла — в музей превратили оборонный завод). И вот первый радикал планеты выставил свои картины среди образчиков старого искусства в уютном особняке. Это как если бы фестиваль Вудсток прошел в Большом театре, а Роман Абрамович вступил в компартию.

Дэмиен Херст мог бы представить свои картины в Музее натуральной истории. Это был бы понятный жест. Согласно логике радикального искусства, картина осталась где-то там, между каменным топориком и дирижаблем. Через холст и краски люди некогда выражали себя, пока не завели нанотехнологий и интернета. Современному художнику (и слово-то молью трачено, надо: автору) требуется осваивать новые структуры бытия, оттого и язык — новый. Ну как выразить через живопись клонирование овощей?

Можно бы предположить, что Херст, разрабатывая традиционную для «старого» искусства тему богоборчества («Разъятые Мать и Дитя», «Невозможность смерти», «Во имя Господа» и т. д.), поддался искушению выразить ее через старое, дедовское средство. Но сам мастер объяснил свое отступничество честнее: «Звери в формальдегиде больше не шокируют людей, зато их шокирует, когда ты берешь кисть и холст и движешься назад». Назад — это в каменный век, к живописи.

В Англии нет ни одного человека, который бы любил Дэмиена Херста, однако ругать первого художника державы не рискуют. Пожилой оксфордский профессор подожмет губу, но хулить Херста не станет — это вам не Блэр с Брауном. Тех можно бранить сколько угодно.

Однако случилось невозможное: живопись Херста разругали. В The Times припечатали: картины отвратительны (dreadful). Говорили, что это возмутительно: Херст рядом с Тицианом и Рембрандтом. Что даже если некто заплатил за аренду зала пару сотен тысяч — надо не пускать, а смотреть надо на качество живописи. Картины выставки No love lost (на русский почему-то переводят как «Ненапрасная любовь») — это по большей части черепа на черном фоне. Похоже на разрисованную трудным подростком тетрадь по математике. Некрасиво нарисованный пиратский «Веселый Роджер». Усыпанный бриллиантами череп, который Херст изготовил в 2007 году,  вышел убедительнее: там зубы настоящие. А изображение такого же черепа на холсте  у мастера не получилось. Но спрашивается: а чего критики ждали? Нового Леонардо? Если анатомией животных увлекся, значит, он и рисует, как Леонардо? Или думали, что раз Херст выступает против живописи — то он познал ее глубины, а потом, разочаровавшись, стал потрошить акул и создавать из них арт-объекты. И вдруг — именно живопись.

Похоже, действительно «скучно век возиться с тухлым мясом» (М. Горький), краски пахнут приятнее. Вопреки новаторству англичанина у него есть предшественники в искусстве. Бёклин — примерно о том же, и Рембо с трупом лошади — тоже. Язык современного искусства, конечно, небывалый, но (как это ни обидно новаторам) работам Херста найдется несколько определений в рамках занудных терминов искусствоведения — например: некросюрреализм. Проблема искусства Херста — смерть. Главный объект — натура (останки живых существ). Основной прием — классическая «обманка», то есть иллюзорность видимого (злобная акула выплывает на зрителя из аквариума — а на деле это всего лишь чучело в формалине; испуг и разочарование составляют искомый катарсис). Ну и основная задача — утвердить новые (желательно, шокирующие) формы в противовес «старой» картине. Неудивительно, что «отступничество» осудили.

В случившемся — примечательный культурный парадокс наших дней. Бунтарю дозволяется все, кроме одного: возвращения в лоно классических форм искусства. В реакции критиков — и впервые за много лет — проявилась глубоко запрятанная (и даже неприличная по нашим временам) снобская брезгливость по отношению к «радикалам». Для любования картинами есть Тициан. А бунтарю можно поаплодировать, только если он иронизирует над Богоматерью, вымачивая коров в формалине. Но если бунтарь пытается заигрывать с Рембрандтом — этого не простят.

Херст уже не слывет наркоманом и скандалистом, как то было в эпоху выставки Sensation. Теперь он примерный миллионер, отец двух детей, и даже слово fuck вставляет в интервью с милой рассеянностью, поправляя очки. Пришла пора зрелости, и хочется немного живописи. Хотя бы в порядке эпатажа и эксперимента.

Но Херста принуждают остаться в трудных подростках навечно. Элита отвергла эксперимент, даже директор «Уоллес»-музея не ожидал, что столпы критики так разгромят выставку. Казалось бы — провал. Однако словно во времена войны, словно во времена большого пожара 1666 года сплотился британский народ — и отстоял. На выставку в выходные дни стоят очереди. Конечно, это в большинстве своем люди, далекие от искусства, рядовые обыватели. Те, кого Херст и его коллеги эпатировали, чей вкус они высмеивали, над чьей косностью издевались. Но эти унылые обыватели и спасли положение — пошли смотреть на своего национального героя. Пусть он еще раз нас шокирует! Никто, кроме него, так не умеет.

Музей «Уоллес» (наряду с другими музеями столицы) для посетителей бесплатен. Поход на выставку — едва ли не единственное дешевое удовольствие в дорогом Лондоне. Английская публика традиционно заполняет свои выходные культурными вылазками — а здесь такое важное дело. Выяснилось, что между чопорной староанглийской культурой, которую воплощает музей «Уоллес» (портреты кисти Гейнсборо, чай в буфете, чувство собственного достоинства), и автором шокирующих обывателя инсталляций никакого противоречия нет. Херста поддержали именно те, против чьих вкусов он дерзновенно восстал, подходя к своей первой корове с лобзиком.

Воплощенный в музейном статусе британский дух оказался сильнее представленного здесь же искусства — каково бы оно ни было. Это вообще особенность английской культуры — торжествовать над конкретным продуктом ради общего величественного ландшафта. Музыка и философия, живопись и литература — они не «составляющие» культурного пейзажа, а производные от него (кстати сказать, как и в России). Искусство — это трофей: память об освоенном империей мире. В музее «Уоллес» есть потрясающие оружейные залы. Пики с мечами так убедительно подпирают своды музея, что кажется: это на них держится верхний этаж со всеми своими картинами. А за освоение мира империя награждает, пират Френсис Дрейк рано или поздно становится сэром Френсисом.

Музей — это уже не коллекции произведений, это монумент культурного триумфа, монумент, который нуждается в тщательной консервации. При таком подходе качество искусства уже не играет роли, а для процесса консервации как раз подходит любимый Херстом формалин. В той мере, в какой Херст перешел в разряд английских классиков, он оказался над собственно искусством — друзья-новаторы и кураторы усмотрели недостатки, но английский народ сплотился вокруг своего флибустьера — и вынес вердикт: все правильно делает наш Дэмиен, интересная выставка. И как после этого ругать демократию?