Прямой эфир

От автора

Я три года ни слова не мог сказать —
все оставил другим голосам.
Но они-то не оставляют,и в пять-
шесть (по смутным, рассветным часам)
начинают так громко звенеть и гудеть,
как в военном оркестре медь.
Не щадят ни души моей, ни ушей.
Три годка уже —
  неужель?..

Друг:

— Чтобы тише воды, чтобы ниже травы,
никогда не умела она.
Не хотела, как вы! — если выбрали вы
с той водой опускаться до дна.
И за то, что бесстрашием мужеский пол
испугала, — казнили ее.
А палач был молод и прост, как ствол:
знал курок, да еще — цевье.
...Убивают женщин — за  собственный                       
страх,
превращают в безумных старух,
самых ярких сжигают на ярых кострах —
закалить несмирившийся дух…

Женщина Беслана:

— Теперь я знаю: вся вода — святая,
тем более, которую она
несла туда, в «Норд-Ост», почти летая—спасая...
                   Хоть испили все до дна.
А к нам ее с водой святой, целебной
не подпустили —
враг людской не спит.
И дети наши каждый год учебный —
и каждый день, и ночью —

просят пить.
Мы, как во сне, не можем сделать шага,
хоть рвемся к ним.

И даже молоком
набухла грудь.—

А у порога фляга —
всегда с водой… Я флягу доливаю
раз в два-три дня…
                 Кто воду пьет тайком?!
(Теперь я не живу, а доживаю…
Она спасла бы! — верим мы с сынком.)

Сослуживец:

— А что же я? Я бы мог не меньше!..
Но, видно, Бог все же выбрал женщин:
коль Ева стащила запретный плод,
то пусть и спасает свой грешный род.
Но это так — самооправданье.
А не хватает мне состраданья,
чтоб мотыльком, как не раз она,
лететь туда, где горит война,
болеть душой, коль другому больно…
Ладно, мне боли своей довольно
на жизнь короткую, как тепло
в широтах, где ширь заморозкой свело.
…За то, что был не вор, не подонок —
да и не трус, — помяни, потомок,
меня не лихом и не хулой:
мол, добрый малый, хоть не герой,
но рядом с ним и герои были! —
вот снимок «В редакции»,
вот — «На могиле»…

Кто-то:

— А была, конечно, умница —
девочка-отличница.
Только вот куда ни сунется,
точно в стенку тычется.
И, понятно, от Всевышнего
власть на свете всякая.
Значит, только разозлишь Его,
против власти вякая.
И людей спасать завещано
тем же Прародителем
не странноприимным женщинам —
ангелам-хранителям…

Ангел-хранитель:

— Я за ней не поспевал,
хоть, поверьте, я старался:
отравить пытались — мчался
сквозь гряду воздушных скал.
В этот раз не растерялся —
даже самолет догнал…
А потом…
                        Потом — провал…

Сослуживец:

— Ждали в тот день ее матерьяла.
Она ни разу не опоздала
до этого дня со статьей своей.
Отличница — это по жизни всей.
Но вот уже три. 

Вот уже четыре…
Должно было что-то случиться в мире,
чтобы она опоздала так…
Мобильник и сердце гудели в такт.
…Потом мне сказали, что мой звонок
только убийца услышать мог.
«Кто они? Кто они?» — токал висок…

Друг:

— Подморозить Россию сумели не раз —
отморозков, как грязи, вокруг:
и тупых, как пеньки, но с кувалдами рук,
и заточенных под заказ.
Но они-то — слепой инструмент беды.
Ну а ты, их пославший, ты —
как гуляешь, заказчик смертельных 
                                               вестей,
многотонный твой галстук не жмет? —
в ресторане крутом, где лукавый халдей
мясо с кровью тебе подает?..

Автор:

— Там, в мире огненном, непостигаемом –
теперь она для вас недосягаема,
безумцы с одноразовыми душами,
которые, не тронуты раскаяньем,
при свете солнца растекутся лужами.
Теперь она для нас почти святая, а
вот только что, вчера, как свечка таяла
от слова теплого — к несчастью, редкого.
…И вдрызг разбита сфера та хрустальная,
а кроме нас и обвинять-то некого.
…Хотел бы жизнь свою закончить 
                                          подвигом ,—
ну, чтоб убили тоже! — не уродиком,
засохшим от несчастной,

нищей старости.
Для этого я не одним бы годиком
пожертвовал — да не хватает малости:
любви к Творцу и бескорыстной радости...

Ангел-хранитель:

— Пусть сознание меня
навсегда теперь оставит.
Пусть ворона Бога славит,
и лягушка, и змея.
А я больше не могу!
До Пришествия Второго
я не дотерплю. Хоть снова
Землю уступать врагу
не хочу!.. Коль я не спас
лучшую на этом свете,
для чего я тут — ответьте?!
…Как же я оставлю вас?..

Кто-то:

— Эй, ангелы! Снова филоните?
Бросаете бедных людей.
Мышей, херувимы, не ловите,
а тут, на земле, в каждом омуте
не счесть обнаглевших чертей.
Всё пакостят мелкие пакости
и замысел мой как творца
коверкают твари,
                                и сладости
крадут, а при виде святости —
терновник стригут для венца.
Всё рылами лезут кабаньими
в дела поднадзорных людей.
…Она со своими писаньями
вредила мне меньше, скромней,
чем гибелью громкой своей…

Друг:

— А мы, ослепшие, а мы, оглохшие,
все вспоминаем, что слыхали-видели:
ее улыбку — горькую, хорошую,
ее слова простые, не заросшие
бессмыслицей.
                      Но вы нам не завидуйте,
кто знать не знал… 
                    Скорей из круга выйдите!
Сослуживец:
— Самое гнусное — злоба стада.
«Так ей и надо!», «Так вам и надо!» —
кричали нам в трубки. А интернет
был полон наветов, что все навет:
Беслан, «Норд-Ост» и чекистский след…
«Она все сгущала», — другие жужжали.
Она-то сама сказала бы: «Жаль их,
вот дурачки!» Ну а мы сейчас
себя жалеем — ведь это нас
обворовали.
                        И трубный глас
мы услыхали...

Кто-то:

— Сгущала красавица краски?
Сгущай их или разводи –
наносите вы их на маски,
чтоб душу от сглаза спасти.
Ах, было бы что! — я в экстазе!
Не вы ли по «мылу» ее
отправили пригоршни грязи?
И каркали, как воронье.
Но все же я с вами, френдами –
мне эти прекрасные дамы
вон где уже!..
                             Вас обмануть
полегче…
                   Зачем?  И — куда мы?..
Тосклив, безотраден наш путь…

Сослуживец и Репортер:

— Ее убили, посмели, убили,
а мы так несмело ее любили.
— Ну, а убили, убили за что?
И кто?
— Да никто — просто конь в пальто.
(Двенадцать присяжных сказали: 
«Никто!»)
— Ну а за что?
              — А за верность правде,
простите пафос, но вы не правьте
меня, папарацци со всех ТВ
с извилинкой цензора в голове.
…Страна, убиваешь лучших… Зачем?!
Вдруг пригодится не только чернь?
(Двенадцать ушли. В никуда. Ни за кем.)

Ангел-хранитель:

— Я три дня стоял над ним —
над одним из них…Ни знака
он не понял, но, однако,
чем-то явно был томим.
Маялся. Но все равно
душу проиграл.
Не смог я
вразумить его — не Бог я,
хоть мы точно заодно.
В это верю. Верю! Но…

Кто-то:

— Все дело в том,
что тем, кто умер,
ни хорошо, ни плохо.
Вот милосердье Бога,
а также — Благая весть.
Но если ты жив, должен пить, и есть,
и не ждать безжалостного итога, —
изображая лоха,
который думал:
мол, что-то есть.

Автор:

— …Я туда провожал и коллег, и друзей —
даже весточки не было мне.
…Юрка, что там? — скажи, заблужденья             
                                                развей
(заикаясь и щурясь в манере своей),
как развеивал здесь, на Земле.
Ну хотя бы приснись! — 
                                не видались давно,
мы убийц твоих в сон не возьмем
(твое дело открыто для следствия, но –
вот причина на волю открыть окно,
да решетку поставить на нем).
…Игорек обо всем мог шутя написать
так, что не оторваться. А там,
за чертою, за гранью, — такое, видать!..
Тем, кто выйдет из комы свое доживать,
надиктуй, что увидел сам.
…Настя, Настя, тебя я почти не знал,
но слыхал — анархистка насквозь
(я бы тоже порядки все поменял!).
Ты еще где-то близко! — пошли сигнал,
как на том берегу пришлось…
Стас…
                Наташа…
             Подкиньте какой-нибудь знак! —
я пытливым бываю порой.
…Анну больше не стану тревожить (и так
ей хватило и хватких коллег, и зевак,
прозевавших, и что получилось, и как).
…Ты прости нас! 

…Вечный покой.