С переездом в Переделкино в 1993 году я окончательно ушел из политики, в которую попал случайно, на волне перестройки, а потом и благодаря избранию народным депутатом. Чувствовал себя в политике как рыба на песке. Уйти-то ушел, а снова поплыть, как раньше, в привычной реке литературы, оказалось непросто. В общем, был какой-то кризис. И тут мой переделкинский сосед и старый товарищ Юра Давыдов посоветовал: «А ты вместе с Ирой начни расшифровывать свои дневники. Наверное, всплывет много интересного». Начали расшифровку, но очень скоро, отставив в сторону старые дневники, стали с Ирой записывать почти каждый день новые впечатления и мысли. Так и сложился этот Переделкинский дневник, или «Уколы мысли», представляющий лишь малую часть дневниковых записей.

О самообмане

Самообман первичен по отношению к обману. Обмани себя, то есть убеди себя в своей «правоте», — и обман других будет казаться уже не обманом, а высшей правдой.

Самообман не иллюзорен, а реален, но это — реальность иллюзий о себе и о мире. Самообман — защитный механизм против правды, против точного самосознания, потому он страшнее, опаснее обмана. Это беспрерывное и безысходное бегство от самого себя, от своей совести. И до тех пор, пока человек не остановится, не увидит себя таким, каков он есть на самом деле, пока не ужаснется себе, — до тех пор задача избавиться от самообмана будет не разрешена по своей природе.

Самообман и означает, что порок платит дань добродетели, боится предстать в чистом виде и перед собой, и перед другими, а боится потому, что внутренне бессилен.

Такова уж природа человека, что не переименованное преступление — непереносимо, а переименованное — даже вдохновляет.

Первый шаг к духовной смерти человека — самообман. Первый шаг к духовному возрождению — одоление самообмана.

Об объективности законов нравственности

Есть ли объективные законы в самой субъективной области человеческих отношений — в области нравственной? Есть, несмотря на относительность, которая тоже несомненна. Ведь что такое объективность законов? Это не только независимость их от человека, это еще зависимость человека от них. Объективность законов в том и состоит, что если не считаться с ними, то они так или иначе, прямо или косвенно, рано или поздно покарают нарушителя, отомстив за себя, заставят признать себя, хотя бы через катастрофу. Законы нравственности проявляются самым непосредственным образом на судьбе каждого человека, на судьбе его родных, близких, на судьбе его племени и нации (уже весьма опосредованно), наконец, на судьбе всего рода человеческого (совсем уже неисследимо, но все равно не бесследно, точнее — неизбежно).

Есть — доказала вся мировая художественная литература (включая фольклор) от древневосточных и древнегреческих трагедий до «Братьев Карамазовых» и «Воскресения». Ведь вся эта литература постоянно и все глубже моделировала художественно судьбу человечества на судьбе человека, связывая личность с родом, а это и есть объективная связь, объективная закономерность. Почему веками одни и те же произведения читаются с неослабевающим (а часто с нарастающим) живым интересом — почему? Да потому именно, что задевают самые глубокие, сокровенные, живые струны совести, которые и существуют в людях все эти века, — и это не объективность?

Есть объективные законы нравственности. Есть, и они реализуются с такой же необходимостью, как и законы физики. И нарушение их карается с такой неизбежностью, с какой карается человек, решивший в опровержение законов земного притяжения прыгнуть с утеса в пропасть.<…>

Ноябрь 2002. Еще о Достоевском

В сущности, мы не понимаем одного…

Есть великие открытия в науке Коперника, Эйнштейна, Бора… Но есть и великие открытия абсолютно самоубийственной и (или) самоспасительной ядерной, духовно-ядерной энергии человека в искусстве (Микеланджело, Гойя, Достоевский, Толстой) — НЕСРАВНЕННО «фундаментальнее» всех наших научных открытий.

Почему, почему Эйнштейн, Малер, Бехтерев (можно умножить список имен ученых и художников) в один голос, не сговариваясь, почти абсолютно одинаково именно так относились к Достоевскому. Да потому, что в человеке, в душе его сходятся, пересекаются все, абсолютно все линии, волны, влияния всех законов мира, только в одной этой точке, в которой и сконцентрировались все остальные космические, физические, химические и пр. силы. Миллиарды лет ушли на то, чтобы все эти силы сконцентрировались только в одной этой точке, и отсюда следует только одно: она, эта точка, и сконцентрировала в себе все, все законы всех остальных кусочков нашего несовершенного еще знания. Мировые войны. А иногда и примирение — это еще лишь «намечная» модель будущих взрывов и примирений.

«Лишь начинаю»

Достоевский в сорок три года: «…мне кажется, что я только что собираюсь жить».

В пятьдесят один: «…я все еще никак не могу распознать, оканчиваю ли я мою жизнь, или только лишь ее начинаю».

В пятьдесят четыре: «…не только не хочу умирать, но ощущаю себя, напротив, так, как будто бы лишь начинаю жить».

В пятьдесят девять (за тридцать пять дней до смерти): «А теперь еще пока только леплюсь. Все еще только начинается».

Нерастраченность, неисчерпаемость, приращение сил духовных — вот о чем это все говорит. О том, сколько еще хочет, и главное, может он отдать людям, создать для них.

Природа словно ставит на гении свой эксперимент, раскрывая возможности человеческого духа, демонстрируя его силы, которые, может быть, несравнимы даже и с внутриядерной энергией.

И вот Гойя в свои пятьдесят лет начинает «Капричос» (а умри он раньше, и мы почти не знали бы его), в семьдесят четыре начинает «черную» роспись «Дома глухого», в семьдесят девять — «Новые Капричос» и накануне смерти, потерявший зрение, вооружившись дополнительными очками, пишет автопортрет — старик на костылях: «Я все еще учусь»…

И вот Гете в свои пятьдесят лет приступает к «Фаусту», то есть к первой части, а в восемьдесят два заканчивает часть вторую.

И вот восьмидесятилетний Толстой говорит, что ему надо десять жизней как минимум, чтобы воплотить задуманное…

Микеланджело на восемьдесят девятом году делает открытие: оказывается, он только-только научился читать по слогам в своей профессии… А неосуществленные планы Моцарта, Пушкина, Скрябина?..

«ЛИШЬ НАЧИНАЮ» — это их общее открытие, общая надежда, общая боль. И почему это открытие—надежда—боль так пронзает наши сердца, сердца обыкновенных смертных людей? «ЛИШЬ НАЧИНАЮ» — это всечеловеческое, роднящее всех нас. Всех, кроме тех, чья мечта: «Мы всякого гения потушим в младенчестве»…

Наконец-то собраны воедино и сделались общедоступными (в Полном собрании сочинений) все планы, наброски, наметки Достоевского, все его художественные замыслы, оставшиеся невоплощенными. Попробуйте почитать их. В эту работу так же трудно войти, как потом из нее выйти: так она заманивает, завораживает, не отпускает. <…>

23 января 2005

В шесть вечера, только «разогрел пары» для разговора на тему «Достоевский — Гойя», как вдруг по ТВ — документальный фильм об итальянских «красных бригадах». История с похищением и убийством Альдо Моро. Вот и вспомнилось…

Лет тридцать (я), лет двадцать (Элем Климов) — мечтали снять в кино «Бесов». Начали работать. «Вплотную» работали года два-три, из них последние два-три месяца беспрерывно — в Малеевке.

Получили ответ из ЦК от Демичева: «Бесы» не увидят экрана, пока существует советская власть. Сами, поганцы, не догадывались, насколько оказались правы.

Деталь, психологическая: ответ писал тот самый человек, который лет 30 назад сказал нам — Плимаку, Карякину, Филиппову, Пантину, когда мы подняли на философском факультете бунт <…> «Я с вами, я — за вас, но — буквально! — сами понимаете, жена, дети». Это был В. Сворцов (сменивший Ивана Фролова на посту помощника Демичева).

Мы с Элемом пытались не сдаваться и в конце концов решили пойти напрямую к Вадиму Загладину, аж на дом. Напитки были прекрасные. Но когда дело дошло до дела, то он (Загладин) с щадящим превосходством: «Ну что вы, ребята, какой тут может быть разговор!» <…> Я в дверях, окончательно разозлившись, бросил ему: «Вы достукаетесь!».

Он тогда курировал так называемую Ленинскую школу. Это была школа подготовки «наших» из «пятой колонны», наверное. Не столько организационной, сколько идеологической. Но, в общем-то, нам было совершенно ясно, что эта школа, как и другие, наверное, привечала тогда, прикармливала так называемые красные бригады во всех их видах.

Так вот в дверях я ему и брякнул: «Вы опять достукаетесь до грома, а перекреститься не успеете!».

Это было 9 мая 1978 года. Я приехал домой, расстроенный и обозленный. Слушаю последние известия: в Италии убили премьер-министра Альдо Моро. Немедленно позвонил Вадиму Загладину: «Ну что, достукались?! У нас с Элемом по крайней мере есть алиби».

Август 2005

За одним фактом 70-летнего замалчивания Серебряного века скрыта огромная трагедия нашей культуры. Мы были от него отрезаны. Он был закрыт, запрещен, арестован. За чтение Гумилева, Ходасевича, Георгия Иванова, Вяч. Иванова, Есенина даже была 58-я статья и ГУЛАГ. Этот Малый Китяж был потоплен.

Скажут: зато оставался Золотой век. Китяж Большой. Оставался? Но, во-первых, сколько было из классической литературы XIX века изъято, запрещено, арестовано. Как при Николае Первом нельзя было публиковать «Медного всадника» Пушкина, так при советской власти не то что запрещали, а «срока давали» за «Бесов», за Лескова «На ножах», даже за Крестовского. Целая библиотека. А во-вторых, соцреалистические комментарии к литературе Золотого века убивали его. Золото в свинец превращали. Одинокая Калязинская колокольня и есть трагический образ отношения большевиков ко всей русской культуре. Неугодные произведения, книги взрывали так же, как православные храмы, как храм Христа Спасителя и тысячи других.  <...>