А которая цитата из него нынче на слуху? Она у нас одна, заветная:

— Народ к разврату готов.

Почему недословна? (В «Калине красной», в «малине» областного масштаба изъяснялись мягче, не так глобально: «Народ для разврата собран»). Потому, что народом обобщена, отточена до пословицы. И вошла в язык как нельзя кстати.

Да, пожалуй, рассказ «Срезал!» всегда на слуху. Вроде все не то: кандидаты наук не идут по родимой деревне гоголем, мало какого полковника волнует, что там за граф жег Москву в 1812 году (и козыряют теперь другим… и заботы совсем не те у полковников). Но тяжелое, злое, мучительное, как мычание, волнение «при виде непонятного», въедливая бдительность к «иному» — осталась.

Подлинное оно, это иное? Или выстроено в приказном порядке по целевке? В ходе той же старой игры Страны советов со вверенным населением в новую элиту — все в той же игре в поддавки, на другие деньги?

Перечитайте же вы Шукшина. Все он видел — и в багроволицем деревенском начетчике Глебе Капустине, и в «новых людях». Видел трезво, как Чехов.

…Ведь колоссальный «поворот северных рек» происходил в России XX века. И совпал он — в обстоятельствах образа действия — не со столыпинской реформой, а с советской бедой. Распадалась община (историки знают, как это было больно, да тиражи у наших лучших историков не выше 1500 экз.). Сотни тысяч одуревших, вырванных из земли, с трехклассным — ежели только оно было! — образованием кинулись (или кинуты были) в города.

А в городах, где прежде проживало 10% населения, ни полатей, ни жилплощадей, ни мармелада на такие толпы людские не наготовлено. И как не воевать за каждый клочок? Как не жить десятилетиями в оборонном сознании? Как не быть сбитым с толку — до миллионного, всенародного невроза? Как, наконец, книжку-то в руках держать?

Это великое «раскрестьянивание» Шукшин — режиссер, актер и писатель — прожил, как этюд на заданную тему. Пережил, как личную болезнь. Шкурой. Синтаксисом. Интонацией. Всей пластикой своей прозы. Он весь — об этом.

Даже ежели шел объективный этап истории нации — все равно ведь болит.

…Вот его люди. Тракторист Серега купил жене за немыслимые деньги белые городские сапожки — а его изработанная, худая, как муравей, Клавдя не влезла в них: крестьянская пятка подвела. Другой Серега влюбился до онемения в городскую медсестру Клару в мини и лисьей шапке, продвинутую дешевку образца 1960-х. А вот поводырка-жена опекает слепого певца Гаврилу Романыча, служит его дару, исходит тихой гордостью, цепко собирает в кепку рубли — да в деревне запели телевизоры, и Гаврила Романыч стал никому не нужен.

А рассказ «Жена мужа в Париж провожала» — о любви-ненависти трезвой, денежной портнихи Вали (ох, как она, верно, развернулась в 1990-х!) и сибирского солдатика Кольки из иной, уже уходящей, прямой и жертвенной породы русских? А кривоносый столяр «Заготзерна», ушибленный мечтой о большой науке? А сынок столяра, припавший к окулярам с ним вместе? («Микроскоп»)

Все здесь о мучительном, маргинальном XX веке. О том, как больно менял человек одной шестой крестьянскую шкуру на городскую. И наверно: труднее всего было не оплакивать своего «чудика» тяжкой почвенной горючей ярь-слезой.

Тем более что тут судьбу героя прошел и автор. Хоть вот это вспомнить — из мемуаров Александра Митты о поступлении Шукшина во ВГИК:

На экзамене Ромм ему говорит: «Ну расскажите, как себя чувствовал Пьер Безухов в Бородинском сражении». Шукшин отвечает: «Я это не читал. Очень толстая книжка, руки не доходят». Ромм нахмурился: «Вы что же, толстых книжек совсем не читаете?» Шукшин говорит: «Нет, одну прочел. «Мартин Иден». Очень понравилась». Ромм сказал: «Какой же вы директор школы, вы некультурный человек. Нет, вы не можете быть режиссером». И тут вдруг Василий Шукшин стал на него кричать: «А вы знаете, что такое директор школы? Дрова к зиме у председателя сперва выбей, потом вывези да наколи, чтоб детишки не мерзли. Учебники раздобудь, парты почини, керосину добудь, учителей размести. А машина — с хвостом на четырех копытах — и ту в колхозе не выпросишь. Где шагом, где бегом, грязь — во… Где уж тут книжки читать!» Вгиковские бабки счастливы — нагрубил Ромму, сейчас его выгонят. А Ромм заявил: «Только очень талантливый человек может иметь такие нетрадиционные взгляды. Я ставлю ему пятерку».

…Пропустив «великие русские реформы» через себя, самые трезвые, честные и жесткие их свидетели, лучшие плоды этих реформ — умирали на пятом десятке.

И снова два имени сопрягутся: Чехов и Шукшин.

Тридцать пять лет прошло. «Великий поворот» XX века почти окончен. Россия выстрадала своего мещанина, горожанина с поголовным средним образованием. Можно и цивилизацию созидать. И даже потихоньку вспомнить Писание: аще не умрет, не оживет… А если умрет, то принесет много плода.

Но Шукшин жил и писал тогда, когда зерно умирало. И оставил два тома скупой, отточенной, сквозь зубы рассказанной прозы. Пластику, хронику, шорох этого перехода.