Вспоминать и горько, и сладко. Сладко, но горько. Как в 1960 году, когда Боря выбрал Наума Коржавина и меня, дабы мы первыми услышали первые же главы повести «До свидания, мальчики». Так в ту пору еще не называвшейся — это потом придет в голову назвать ее строчкой из Окуджавы.

Целый день, предвкушая со страхом предстоящее, промотались по городу, отыскивая для меня, обносившегося, пристойный костюм, не нашли, зато, само собой, накупили водки и поехали на Беговую, в Борину коммуналку.

Не было в моей жизни случая, когда я был бы так счастлив счастьем первооткрывателя; ну разве только, когда мне в журнал «Юность» принес свои первые рассказы мой друг, поэт Фазиль Искандер.

Отчего же все-таки горько? Не оттого лишь, что дальше Бориса ждали, скажем так, неприятности: исключение из партии за «антисоветчину», попросту — за подписание «писем протеста». Его, который отвоевал две войны, был тяжело ранен и, в конце концов, изгнан из армии — не столько по инвалидности, ибо и в таком состоянии успел покомандовать полком, сколько, в разгар борьбы с космополитами, как еврей.

Было и другое.

В нашей веселой, тогда еще литгазетской, компании краткого либерально-оттепельного периода его положение, при всеобщей любви к нему, выглядело тягостным. Тяготился и он — своей как бы несоразмерностью не только с мощной (уже) фигурой того же Коржавина, Эмки, пусть пока не допускавшегося в печать, но и с куда более молодыми, поспевшими оказаться на виду и на слуху. Потому-то мы с Эмкой, как я сказал, и малость паниковали: ведь не станешь врать другу, однако казалось, чего ждать от сорокалетнего неудачника, явившего в предыдущих писаниях, увы, заурядность?

И вот… Нынешнему читателю трудно вообразить, что началось после опубликования «Мальчиков» в сверхпопулярной «Юности!» Повесть вызвала никак не меньше, чем читательский взрыв, материализовавшийся в мешках писем; принесла не то что популярность — мгновенную славу; плюс вскоре явившийся фильм Михаила Калика; плюс еще по всему Союзу пошедшие инсценировки; пока… Пока все разом не прервалось после помянутого исключения и «запрета на профессию».

Почему? Почему? Повторяюсь не экспрессии ради.

Первое «почему» — насчет ?того, что повесть, уверенно полагаю, классическая, осталась единственной вещью Балтера подобного уровня. (Не считаясь с чинами, случай Грибоедова.) Вероятно, на сей раз был слишком силен и замечательно нерасчетлив выплеск того, что так долго копилось в душе и было в судьбе.

Второе «почему»: каким образом «Мальчики» показались (и оказались!) одним из горчайших свидетельств о сталинском предвоенном времени? Вроде бы — родная, милая Евпатория, доброе море, первая любовь…

Однако море морем, любовь любовью, но какая же тень обреченности лежит на трех юных героях, чья судьба четко и горько предвидится; тем более обреченных, что чистых, чистейших!

Боря и был чистейшим — даже часто до забавного простодушия. И когда исключавшие его приступили с вопросом-допросом, кто подсунул ему зловредное письмо (а такое было условие: назови, расколись и останешься в гнездилище «чести, ума и совести»), исход был предопределен. До конца своей жизни — не дожил месяца до пятидесяти пяти — Боря не напечатал ни строчки «своего». Ею же, жизнью, доказав, что крупность и чистоту литературы настоящий писатель обречен оплачивать не менее, чем именно жизнью. И смертью. Без чего (сегодня, глядишь, кто-то хмыкнет, а то и хихикнет) не бывает ни чистоты, ни самой по себе литературы. Того, что имеет право так называться.

ПОСТСКРИПТУМ, а вернее сказать, НОТАБЕНЕ. Аккурат к девяностолетию вышел блок, состоящий из переиздания «Мальчиков», впервые составленной книги воспоминаний о Балтере и диска с каликовским фильмом.

Тираж… Ну такой, на который хватило спонсорских денег.

Как бы то ни было, все это лично меня обрадовало еще и таким открытием: оказывается, не перевелись совсем энтузиасты — в данном случае это бескорыстный задумщик «проекта», собиратель и составитель, полковник в отставке Яков Фоменко, влюбленный в книгу Бориса. По возрасту своему знать его лично он никак не мог; любовь патриотически подогрета тем, что он, Фоменко, — конечно, многие годы спустя — окончил ту же евпаторийскую школу, что и покойный Боря; но, говоря вообще, обнадеживающе прекрасно, если энтузиазм, бескорыстие и любовь существуют в нашем покосившемся мире.

Простите, рассентиментальничался…