Книга Илии Троянова «Собиратель миров» вышла полумиллионным тиражом в одной только Германии. Она стала лауреатом престижной премии Лейпцигской книжной ярмарки. Сейчас книга вышла на русском языке в издательстве «Европейские издания».

«Новая» представляет интервью с писателем и короткий фрагмент из романа.

Илия Троянов болгарин по происхождению (род. в 1965 г.). Его семья эмигрировала в Германию, когда Илие было шесть лет. Через год после этого его отца отправили работать в Кению. В Кении Илие столкнулся с сосуществованием двух чуждых друг другу миров — африканского и британского. «Я не принадлежал ни одному из них и всегда чувствовал большее родство с аутсайдерами», — сказал в интервью Илия, с детства свободно говорящий на болгарском, немецком, английском и суахили. С течением жизни к этим языкам добавилось и многоречье Индии, и арабские языки, и многие европейские. Еще ребенком Илия прочитает книгу о Ричарде Бёртоне, британском офицере, разведчике, полиглоте, человеке многих масок, так плотно прираставших к нему, что его собственные соотечественники не знали, до какой степени он остался британцем (к возмущению общества, он продолжал носить индийское платье и в Лондоне). И когда Илия Троянов задумался о персонаже, на судьбе которого он мог бы показать историю взаимоотношений Европы и «остального мира», он вспомнил о любимом герое детства. Работая над этой книгой, Троянов прожил около 7 лет в Индии, лично совершил все те же путешествия, что и его персонаж (как и Бёртон, он совершал даже хадж в Мекку). Книга «Собиратель миров» вышла полумиллионным тиражом в одной только Германии. Немецкие читатели признали Троянова своим главным проводником в мир Востока, Африки и ислама.

Во время недавнего IV Международного книжного фестиваля в Москве мы встретились с Илией Трояновым и с удивлением увидели, насколько прочувствованными и родными для него являются те понятия, которые мы привыкли употреблять, не углубляясь в их смысл, — «мультикультурность», «многополярный» мир», «принятие «другого».

— Я не верю в концепцию авторитарного авторства, — сказал Троянов в интервью, — для меня быть автором означает выйти в мир. А выходя в мир, ты должен хотеть измениться. Я прошел по стопам моего героя, не потому что я хотел стать Бёртоном, а потому что я хотел понять, каков был мир, принявший его в себя. Чтобы сконструировать «другого», я должен был почувствовать себя на милости этого другого. Вы не замечали, что путешествуя на машине, во всех этих мощных джипах, мы являемся просто туристами. Машины овладевают пространством, как наша техника, наше оружие. Но попробуйте выйти и пройти пешком. Оказываясь, наконец, в пейзаже, вы неизбежно сдаетесь на милость тех, кто уже давно и без вас его населяет. Вы от них зависите, а не они — от вас. И когда вы с ними, вы вдруг узнаете, что попали в иную категорию людей — вы одинокий путник на дороге. И я нигде не встречал большего гостеприимства к одиноким путникам, чем, например, в Африке. Или меня часто спрашивают: вот Индия — там много опасностей: вода, еда, малярия. Со мной ничего там не случалось. Наверное, потому что я не прививаю себе гигиенических  страхов. Бёртон, кстати, тоже этого не делал. Он заходил далеко, слишком далеко, и поэтому, как стало ясно и ему самому, «выше капитана» в армии он не поднимется. При всех своих заслугах он перестал быть «членом клуба». Потрясающий аутсайдер. Когда-то в детстве я видел схожего человека. Мы ехали с отцом как всегда в машине и увидели группу местных номадов (кочевников) в ярко-красном одеянии. Неожиданно, к своему удивлению, я увидел среди них белого человека. Тоже в красном. Отец рассказал, что это очень известный антрополог, живущий с номадами одной жизнью. Все местное сообщество относилось к нему с почти нескрываемым презрением. Он казался им или сумасшедшим, или предателем, старающимся понять какие-то никчемные подробности, неким безумным собирателем, который вместо того, чтобы присвоить себе мир, сам становится его частью. Думаю, тогда я увидел тень Ричарда Фрэнсиса.

Ксения Голубович

Отрывок из главы «Британская Индия»

Перевод Анны Чередниченко
(с) ЕВРОПЕЙСКИЕ ИЗДАНИЯ, МОСКВА

Бёртон приглашен в гости к своему учителю, индусу Упаничче

— Ссадите меня вон там, впереди, оставшийся путь я пройду пешком, один. Приходите завтра к нам в дом, на обычную трапезу.

— Благодарю за приглашение.

— Не благодарите меня. Спасибо — как деньги. Когда лучше знаешь друг друга, можно отдать что-то более ценное. У меня к вам просьба. Не знаю, как отреагируют соседи, если мы будем принимать у себя британского офицера. Мне хочется их пощадить. Быть может, вы набросите на себя местную одежду. Понимаю, я требую слишком многого, но отнеситесь к этому как к части вашего обучения. Вам проще будет заговорить с людьми. Нужно будет лишь где-нибудь остановиться, и через несколько минут у вас появятся первые друзья.

— Но мой гуджарати несовершенен.

— Да и зачем. Вы — путешественник. Вы родились, дайте подумать... в Кашмире! Да, вы — брахман из Кашмира. А если кто-то спросит, что за брахман, вы скажете: нандерский брахман.

— Нандерский.

— А если кто-то спросит, к какой готре вы относитесь, вы скажете: бхарадвай.

— Бхарадвай.

— А если кто-то спросит о вашей семье, вы скажете...

— Упаничче!

— Почему бы нет, дальний родственник, услышал о славе гуруджи (учитель. — Прим. перев.) и решил навестить его. Великолепно.

— А если я встречу кашмирца?

— Тогда представитесь высокопоставленным офицером «Джан Кампани Бахадур» и пригрозите, что бросите его за решетку, если он посмеет вас выдать.

— Я полагал, всем известно, что вы общаетесь с фиренги (иностранец. — Прим. перев.)?

— Раньше, мой шишиа (ученик. — Прим. перев.), раньше. Времена изменились. Равнодушие уступает место новому неприятию. Я слышу, люди говорят о британцах с большой ненавистью.

— Вы преувеличиваете. Не думаю, что дело так плохо.

— Возможно. Преувеличение в таких вещах полезно. Признаюсь, у моего предложения много отцов. Я с удовольствием сыграю с соседом небольшую шутку. И с брадобреем. Я представлю вас ученым из Кашмира, чтобы увидеть ошеломленные лица обоих, когда я потом признаюсь, что у меня в гостях был ангреци (англичанин. — Прим. перев.), после того как они рассыплются в цветастых заверениях, какой же вы типичный кашмирец. Приходите пораньше, у нас только одна крупная трапеза за день, мы побалуем себя поздним обедом, и в сумерках вы пойдете обратно.

— Ао-джо, гуруджи.

— Ао-джо. Ах, и еще кое-что. Не приносите с собой книг.

Бёртону послышалась за этой просьбой какая-то непонятная ему шутка. Но когда он — одетый по-туземному, едва наконец представился долгожданный повод — переступил порог квартиры, то увидел, что книги — это действительно последнее, что было нужно этому дому. Жена Упаничче, ростом еще меньше своего мужа, которую боги наградили лицом, открыто выражавшим ее чувства, сердечно приветствовала гостя. Непонятно по какой причине, но она решила, что найдет в этом шишиа союзника в своей очевидно безнадежной борьбе против бесчисленных книг мужа, нестройными колоннами поднимавшихся рядом с подушками для сидения. «Все эти запыленные книги, — сказала она,  поглядывая на гостя, — почему бы тебе их не выбросить? Ты уже лет десять до них не дотрагивался». «И что с того? — возразил гуруджи. — До тебя я тоже уже лет десять не дотрагивался. Может, мне тебя тоже выбросить?» Бёртон пришел в ужас, он не знал, куда спрятать глаза. Что здесь творится? Как вести себя в столь неловкой ситуации? Но тут он услышал смех, двойной безудержный смех стариков, и когда он поднял глаза, Упаничче подмигнул ему.

— Ты спишь со своими книгами.

— А ты ревнуешь?

— Вот и женился бы на книге, а не на мне.

— Но разве книга подарила бы мне сыновей?

— У тебя сердца нет.

— Да, знаю, вместо него у меня толстая черная книга.

— Твое сердце не умеет говорить, его нужно читать.

— И потому ты выучила грамоту, мать моих сыновей?

— Я давно бы затвердила все наизусть, но ты без устали дописываешь что-то новое. Я не поспеваю. Я сдалась. Лет десять тому назад!

Они вновь рассмеялись, и на этот раз Бёртон разделил их веселье. Он вдруг заметил, как уютно ему было с этими пожилыми людьми, чье уединение вдвоем поддерживали на плаву беспощадные шутки.

— Когда же ты предложишь нам что-нибудь съедобное?

— Ты не заметил, я разговариваю.

— Ты разговариваешь всегда, если было б по-твоему, наш гость умер бы с голоду.

Этим вечером Упаничче не хватало терпения быть серьезным.

— У одного из наших известнейших поэтов было много жен. Он для нас образец, многие стремятся подражать, и вот уже длительное время я отстаиваю перед моей женой мнение, что я не в состоянии стать великим поэтом, пока у меня лишь одна супруга. И знаете, что она мне отвечает? Вначале стань великим поэтом, а потом бери новых жен!

Бёртон услышал, как ее смех расплескался на кухне. Упаничче с довольным видом откинулся назад, правая рука медленно скользила по белой бороде, и скоро тишину прогнала следующая шутка. Они рассмеялись в такт, они смеялись с такой силой, что Бёртону пришлось наклониться вперед, скрестив руки на животе, его глаза приблизились к глазам учителя, и те выпрыгнули и покатились по столу, размножаясь, пока узловатые пальцы Упаничче не собрали их словно четки.

— Что было в молоке? — спросил Бёртон с обессиленной ухмылкой.

— О, разумеется, бханг (гашиш. — Прим. перев.), мой шишиа. Мы хотели, чтобы вам было у нас уютно.