«Сказка про темноту» Николая Хомерики 21 мая показана на главном кинофоруме в программе «Особый взгляд».

Геля — одинокая женщина с ахматовским профилем в милицейской форме, на высоченных каблуках ковыляет по: вонючим коридорам, коммуналкам, подвалам, гаражам, выцарапывая из ожесточенного, запойного, немытого неблагополучия детей. Она везет в автобусе очередного пятилетнего малыша и всю нерастраченную нежность дарит ему: «У тебя глазки — драгоценные, головка — золотая…». А в ответ: «Ты тупая старая п…а». Ах, Ангелина, как найти «плечо», «любимого», хотя бы партнера в танцклубе, если родной город — чужой. И вокруг — сплошь чужие. Сослуживцы с погонами, приезжий продавец фруктов Баграт, седой поэт-предприниматель со своей мутной компашкой («сегодня самая выгодная тема — крокодилы: едят раз в месяц, а продается все, вплоть до зубов»). Режиссер и оператор Алишер Хамидходжаев рисуют прекрасный и ужасный лик города: ржавые крыши, гнилые дома — и тут же кафе «Купидон», покосившиеся заборы-гаражи, трубы — и автобусная остановка «ЦИРК» с красноглазыми тиграми. За всем этим «цирком» утопающее в тумане море.

Геля стоит в центре площади, а город-абсурд бежит-кружит вокруг нее. Геля смотрит в автобусное стекло, а город ускользает, мчится мимо, мигая анонимными окнами, помахивая застиранным бельем с веревок.

Николай Хомерики снял тонкое эссе об одиночестве. Картину-эскиз. Необязательность отдельных эпизодов выстраивается в необязательный пунктир судьбы героини.

Николай Хомерики: «Хотелось снять кино... про ее глаза»

Николай Хомерики — самый загадочный режиссер в новом поколении. Его знают на Западе, в России он — тишайшее инкогнито. Поначалу планировал стать бухгалтером. Учился считать деньги в двух голландских университетах. Хотел эти самые деньги заработать импортом бытовой химии. Потом записался в амстердамскую видеотеку и пропал… Или, наоборот, нашелся. И что бы он ни рассказывал о своих учителях: Хотиненко, Германе, Меньшове, о французских профессорах в парижской киношколе Femis — в его фильмах читаются усвоенные традиции «новой волны», немецкого, финского кино, поэтики Тарковского.

— Давно думал… Хотелось снять кино о женщине… Нет. О жизни… Нет. О себе… Такой эгоист, про себя снимаю. Но все это глазами женщины.

— Совсем как Флобер. Значит, мадам Бовари — это вы?

— Не знаю. Не читал.

— Ладно, Геля — это вы?

— Геля — это я.

— У вас и в мистической драме «977» узловые характеры — женские. Отчего в исследовании мира вы предпочитаете женскую оптику?

— Потому что воспринимаю все через правое полушарие. Которое ответственно за чувственность. С точки зрения иррационального. Разве это не женское начало?

— А густая провинциальная среда, которую вы щедро живописали, вам знакома?

— Я в ней вырос: Краснодарский край, Тихорецк, Новороссийск, Сочи. Это сидит внутри, помогает отделять правду от неправды, «хорошо» от «плохо». Предпочитаю ничего не «воссоздавать». Не посылать зрителям месседжей. Просто делаю то, что в данную минуту кажется важным.

— Этот «город контрастов»: смешного, красивого, уродского был написан в сценарии? Или этот внутренний конфликт подарил Владивосток, где проходили съемки?

— Город дал атмосферу. А внутренний конфликт возник бы в любом другом месте. Уверяю, в Мурманске все выглядело бы еще острее.

— И в Москве? Почему же свою историю вы увезли за тысячи километров?

— Просто хотелось уехать. Мне понравился Владивосток. Там особая атмосфера. Но путешествие — тоже важно.

— Тема одиночества — главная в фильме. По ощущению вам близкая. И еще эта поразительная враждебность — в стиле Петрушевской — всех друг к другу. Даже тех, кто тебе симпатизирует.

— Ну да… Мир, он очень враждебный. Знаете, ведь я не читаю Толстого. Он уже свое прожил, написал, что думает. Да и не только Толстой… Маститые классики уже пережили нечто и выдали нам размноженные в томах личные переживания. Мне интересней смотреть телевизор — сижу с пультом, переключаюсь. Люблю ходить по улицам. Знакомиться с людьми в кафе. Разговорить таксиста, бабушку на рынке. Мне жизнь интересна в своем живом, не отсорбированном кем-то потоке. Собственно, оплетки этой жизни я пытался вплести в сценарий.

— Вместе с Александром Родионовым.

— Вообще-то писал он, но разговаривали мы вместе.

— Помните, в советском кино была популярнейшая тема «женщины в поисках любви»: «Сладкая женщина», «Странная женщина», «Одинокая женщина желает познакомиться». Чем ваша картина отличается от тех лирических историй? Может, время стало жестче?

— Нет… То есть да. Реально жестче. Я беседовал с режиссерами той эпохи, они рассказывают, что тоже мучились, страдали. Но говорят, что сейчас все сложнее. Казалось бы, странно? Без этого гнета цензуры… А действительно — трудно. Это не проблема кино. В самой действительности запах металла и звук жести, они просачиваются даже в лирические истории…

— Без Алисы Хазановой картина была бы совсем другой. Разве бывают милиционеры с такими лицами… из Серебряного века?

— Милиционеры бывают со всякими лицами. Алиса… Конечно, мне повезло. Дело не только в ее редчайшей внутренней утонченности. Вы же видели ее лицо. Мне хотелось снять кино… про ее глаза.

Алиса Хазанова: «Актер — лишь пластилин»

В прошлом балерина и хореограф. Сниматься начала у Николая Хомерики несколько лет назад. В «Завещании Ленина» Николая Досталя сыграла революционерку Молнию. В «Сказке про темноту» ей достался неожиданный характер: инспектор по делам несовершеннолетних Геля.

— Алиса, где вам комфортней, в хореографии или в драме?

— Пытаюсь найти сочетание. Использовать пластические навыки для более эмоционального выражения характера. Поначалу текст мешал. Еще в «977» мне было трудно. Искала себя. Здесь вот получилось… Молчаливое присутствие в кадре, когда пластикой решаешь поставленную режиссером задачу.

— Серьезная актерская проблема — крупный план. Не каждый его «держит», тем более столь длинный. Его необходимо «наполнить». В хореографии подобные задачи возникали?

— Там тоже важно, что лицо выражает. Педагоги говорили о моем доминирующем актерском начале. Не боюсь укрупнений. Николай Хомерики и оператор Алишер Хамидходжаев дают точный настрой. К длинному крупному плану надо быть готовой. Найти волну. Подышать. Подумать.

— Сложно было играть «тетю милиционера», женщину из другого слоя?

— Мне нравится, что это дальний характер. Интересно почувствовать среду обитания этой женщины. Какой бы работой мы ни занимались, она накладывает отпечаток. Я во Владивостоке стажировалась в отделении милиции. Много общалась с «сослуживцами». Там замечательные женщины-милиционеры.

— И эта речь нецензурная, бытовая брань… так они и разговаривают?

— Наши «женские беседы» носили иной характер. Но мне было интересно не только как они разговаривают, но и как одеваются. Это особая психология. Почему они все ходят на высоченных шпильках?По холмам, глине, песку. Зимой и летом. ...Им каждый день приходится видеть и переживать эмоциональные потрясения. А на следующий день красить ногти, вставать на каблуки, идти на работу. Они достаточно закрытые люди. Интраверты. Видимо, «правда жизни», в которую они втянуты по службе, накладывает отпечаток на характер.

— После обитания в Москве, Нью-Йорке и Париже вас не напугала инопланетная жизнь?

— Да, она оказалась другой. Если не инопланетной, то чрезвычайно далекой. Здорово, когда возникает возможность нырнуть в иную систему координат. Происходит переоценка ценностей. Люди живут там сложно. При этом у них есть ощущение достоинства, радости жизни, даже бесшабашности.

— А ощущение глобального несчастья, из которого ваша героиня пытается себя выдернуть…

— Актер — лишь пластилин. Это видение режиссера, для которого вопрос одиночества важнейший в самоощущении.

— К вам отношения не имеет? Что вы, Алиса, привнесли в образ Гели?

— Я стала Гелей. Там, во Владивостоке… и потом. Походку поменяла. Не могла после съемок вспомнить, как хожу я, Алиса. Недели две координация была нарушена.

— Любопытно, что ваша героиня приходит в танцклуб и с помощью хореографии пытается обрести счастье. Особенно смешно, когда вы изображаете ее неумелость, неуклюжесть.

— Это был трудный момент. Я приходила в студию, высматривала неверные движения танцующих, ломала голову, как же сделать незаметной школу, убрать навыки. И поймала ощущение человека, не чувствующего баланса.

— А вышла метафора — человек разбалансированный, пытающийся обрести равновесие. Что без любви неосуществимо. Хомерики — ваш счастливый билет. С ним легко работается?

— Мне повезло, что встретила Колю. И как материал ему подошла. Есть взаимопонимание, хотя бывает сложно. Привыкаешь к определенному способу работы, потом трудно из него выйти. Для профессионального становления необходим иной опыт. Надеюсь, будем и дальше работать.

— С первого раза угадаю, какой вопрос вам задают чаще других… Но мне кажется, что с ролью Гели вы окончательно перестали быть «только дочкой Геннадия Хазанова». В кинематограф пришла самобытная, тонкая актриса…

— Понимаете, доказывать что бы то ни было бесполезно. С детства знаю. Пережила. Если кто-то оценит мою работу — ну и слава богу. Но сама работа для меня важнее. Приятно, что наш фильм в Каннах. И там никто не знает, кто же эта актриса. Из какой семьи? Оценивается лишь работа. Я не открещиваюсь от фамилии. Замечательно, когда близкие люди принимают друг от друга некий опыт, продвигаясь в своей профессии.

— К тому же и папа движется разнополярно: из эстрады — в театр, из театра в кино… Гены — сильная вещь?

— Ну да, если считать любопытство, страсть к поиску себя наследственной болезнью, то она неизлечима…