2011 год станет Годом России в Италии и Италии в России. Летом 2011-го, на Х Чеховском фестивале, российский зритель увидит большую программу прямых и очень разноликих наследников комедии дель арте. Если вспомнить формулу Гоголя «Италия — родина души» — душа эта сейчас трезва и тревожна. Театр Италии-2010 не любуется разноцветьем прошлого, а смотрит в будущее — как в черный квадрат.
 
 В 2011 году (если все сложится и «базис» пощадит творческие планы «надстройки») к нам снова приедет Piccolo di Milano, легендарный театр Джорджо Стрелера.

Преемником Стрелера в Piccolo di Milano стал в 1999 году Лука Ронкони, второй в Италии (после самого Стрелера) лауреат Большой премии «Европа — театру». (В 2001 году на Театральной олимпиаде в Москве шли «Венецианские близнецы» Гольдони в его постановке.) В 2009-м Ронкони выпустил в Piccolo два шекспировских спектакля: «Венецианский купец» и «Сон в летнюю ночь».

 В «Сне...» Piccolo di Milano инструментом театральной поэзии стали буквы. Прием XVI века — дощечки с надписями вместо декораций — обыгран в «обществе знаков». Это гигантское «ATHENS» из бетона могло б стоять на хайвее при въезде в Афины. Палочки-черточки слова «FORESTA» (лес) сияют зачарованной чащей и огнями большого города. Влюбленные блуждают в зеленых литерах, как в ночных переулках. Лукавое слово «LUNA» горит над ними вертикальной вывеской бара.

В изгибе гигантской «S», как на козетке, нежится светловолосая Титания (Елена Гяурова). Прекрасная, властная, она во всех правах равна мужу Оберону: и горе тому, кто в этом усомнится! Ее темный наряд в гирляндах почернелых, точно сожженных цветов явно отсылает к белому платью Весны Боттичелли. Но платье… как бы сказать… впитало опыт пяти веков. Предводительница эльфов в черных рокерских куртках и татухах кажется у Ронкони феей современной Европы.

И оттого в жестких сценах, где Титания плавится в объятиях Осла-Основы, — «Сон в летнюю ночь» Piccolo подходит к грани страшного сна. Пророческого. Знать бы, о чем?

Но эта тема мелькает тенью. На сцене светает. Бело-золотое утро подчеркивает красоту фронтальной мизансцены финала. Ту же задачу в других картинах решали полдень, закат, сумерки и восход. Ветхое «единство времени» тоже соблюдено и обыграно, скрупулезно разложено на полную световую партитуру суток и спектакля.

Ставил ее для Piccolo Эйдж Вейсбард, ученик Роберта Уилсона.
 
Тем не менее в театральном мейнстриме-2010 Шекспир Луки Ронкони кажется вызывающе традиционным. Как портик с колоннами, вставший поперек трафика.

Трафик же… он другой. Уже на камерной сцене Piccolo di Milano идет моноспектакль Фаусто Руссо Алези «20 ноября» по пьесе Ларса Норена (Швеция).

Шейлок в «Венецианском купце» Ронкони, Кириллов в недавних «Бесах» Петера Штайна — здесь Алези играет исповедь подростка, расстрелявшего в школе дюжину душ. Налицо все знаки актуального театра: черный задник, камуфляж, бесстыже-бодрая реклама на мониторе. И в пьесе Норена налицо знаки актуального текста: будь проклято общество потребления, доведшее меня до…

Тут вступает истерический лязг затвора. Автомат, понятно, направлен в зал.

Алези играет истово: часовой спектакль выпил его до дна. Серьезна и публика: зрелые, отточенные интеллектом лица. Университетский, издательский, «левый» Милан не «проводит вечер» в театре — а словно сходится туда на мессу социальной тревоги.

Самые масштабные фрески «нового Апокалипсиса» зрители Италии видели в изощренном сюрреализме, в ледяном и огненном аду спектаклей Ромео Кастеллуччи, где Энди Уорхол и охранники Освенцима неслись по кругам дантовской преисподней. Но сейчас Кастеллуччи лишь готовит новую работу. Известно, что его замысел поддержали двенадцать серьезных фестивалей (в том числе Чеховский). Что литературная основа будет еще мощней, чем в предыдущем проекте, «Божественной комедии». И что премьера назначена на 2011-й.

 В 2010-м в Италии гремит более камерный театр того же трагического тембра. Театр 42-летней Эммы Данте.

 Премьера ее «Кармен» открыла сезон 2009/10 г. в La Scala. Музыкальный руководитель спектакля — Даниэль Баренбойм. Подвальный, ожесточенно-угрюмый, плотский до бесстыжести мир на сцене, босховские корчи миманса сотрясли зал овациями и свистом. Скандал довершили слова 86-летнего Франко Дзеффирелли: «Эта синьора превратила «Кармен» в демонский шабаш… Баренбойм, выдающийся пианист и грандиозный дирижер… стал соучастником преступления».

На драматической сцене гремит «Le pulle», «аморальная оперетта» Эммы Данте.

 Сицилианка, родом из квартала, где «не ходили в театр и в церковь, потому что в этом не было надобности», Эмма Данте стала в Риме 1990-х успешной актрисой. Болезнь матери заставила ее вернуться домой. «Не было ни надежд, ни денег. Палермо — город вульгарный и тупой. Я тоже сделалась тупа и вульгарна, да мне это и нравилось. Но чего у нас там навалом — это безработных. Я собрала кружок молодых людей…» — рассказывает Данте во французском интервью. Так в 1999-м родилась ее труппа «Sud Costa Occidentale», смешавшая «Медею» Еврипида с исповедями уличных детей Палермо.

«Le pulle» («шлюхи» на сицилийском диалекте) — копродукция труппы Данте с театрами Неаполя, Парижа, Брюсселя. Персонажи — трансвеститы и транссексуалы, изнасилованные в детстве в подворотне, проданные матерями в бордель. Сюжетцы реальны, как и положено в актуальном театре. Записаны режиссером на улицах.

Они так и не выросли, эти люди. Их мир — липкий рай кукол, роскошь люрекса и блескучих пайеток вокзального секс-шопа. Алый полиэстер оттеняет небритые щеки красотки, малиновый шелковый задник пылает красой деревенской ярмарки. Их канкан — дикая, нищая пародия на телегламур. Они верят в сказки: вой исповедей прерывается лепетом траченных жизнью, крашенных пергидролем сицилианских фей в драных корсажах — и стуком сундуков, куда фей загоняют их подопечные.

Атлетическая «невеста» в белом комбидрессе и фате рыдает у рампы. На заднике — белый крест, нечто вроде аналоя, метровые букеты роз, черная фигура «жениха» без лица. Другая одинокая «невеста» — женского полу — бродит по сцене, собирая и взваливая на плечи резиновых кукол из секс-шопа. Это надувные мужчины: мы же равноправны…

 Прямой, как пощечина, образ перевернутого мира без опор и основ, без координатных осей добра и зла, мужского и женского начал — выстраивает спектакль.

Угарная яркость, пыл Юга, горячий женский гнев отличают театр Эммы Данте от привычного уже гастрольного «нуара» с «последней правдой жизни». Скажем, от «Оргии толерантности» Яна Фабра с ее минимализмом и холодным, как сарказм, блеском никеля.

Но у «Оргии толерантности» и «Le pulle» есть и общее. В обоих случаях театр, подобно саперу, точно рассчитывает резонанс взрыва. И входит в пролом.

 Мейнстрим нулевых ищет новые формы в бесформенной подлинности документального театра, в адреналине социальных тревог, в «театре свидетельств». Зрители Милана триумфально встречают «Le pulle». Точно эти полтора часа напитали их особо ценным адреналином гражданской тревоги.

Тот же адреналин дал драйв спектаклю молодой труппы MOTUS (Римини) «Жестокие песни юности». Проект Энрико Касагранде и Даниэлы Николо начался весной 2007-го в Равенне с объявления на столбах – с фотографией белокурой девочки и слоганом: «РАЗЫСКИВАЮ: СЕБЯ. У кого те же проблемы — приходите». В назначенный срок комната (юных авангардистов приютила почта на окраине Равенны) оказалась забита подростками: рокерами и роллерами, иммигрантами, потомственными безработными, дизайнерами гаражей, подвалов, бетонных заборов с кровоподтеками граффити.

Видеокамеры MOTUS движутся по Европе: актеры-операторы едут на роликах. Равенна, Неаполь, иммигрантские кварталы Валанса (Франция), «спальные районы» Галле — бывшего города химзаводов в ГДР. «Бетонная изнанка», бесправная подкорка Европы везде одна и та ж. Ночуют в спальных мешках. На изрезанной лавочке кто-то щиплет струны гитары. Ветер бренчит жестью пустых банок. Дети молча смотрят на чужаков.

 Бесконечный эпос окраин сгущен в черно-белом перформансе «Crac», лучшей работе MOTUS. Короткий, острый, как крик, оцифрованный кошмар транспортных потоков, черно-белого растра мониторов, кристаллических и тюремных решеток, одинаковых окон муниципальных многоэтажек Европы без плоти и корней, без цвета и звука, без домашнего очага и церковного шпиля — рушится на одинокого человечка, гонит его по кругам компьютерной игры на тех же детских роликах.

 «Crac» — плач по неизвестному солдату мегаполиса. Подлинный и сильный.
 
 В январе 2010-го в театре Storchi di Modena в рамках проекта «Просперо», объединяющего «культурным обменом» сцены Европы, выпустил премьеру Алвис Херманис. С итальянскими актерами он поставил «Барышень из Вилько» Ярослава Ивашкевича (в 1979-м этот роман лег в основу фильма Анджея Вайды).

 Сценограф — Андрис Фрейбергс, хореограф — Алла Сигалова. Белый усадебный дом на сцене обветшал после войны. Хозяин умер. В гостиной еще стоят высокие стеклянные шкафы с фамильным фарфором, но большая часть этих «горок» уже пуста. На веранде, под высокими окнами свалено сено, грозный знак подступающего хаоса. В доме стареют шесть дочерей владельца: уйти им некуда. Приезжает Виктор (Серджио Романо): когда-то студент-репетитор в этой усадьбе, теперь — зрелый человек, прошедший войну.

 Танец шести крепдешиновых нарядов вокруг гостя нежен и страшен. Шум крови, вой плоти, последние надежды на иную жизнь выглядывают из-под манер и принципов, как сено из усадебных дверей. А послевоенный мир жесток и прост. Барышни соблазняют, презрев вековые запреты, бьются в горячке оскорбленной гордости, бредят в фамильных стеклянных шкафах, как в хрустальных гробах, затягивают петлю на горле.

 «Меланхолия и ностальгия были очень значимы для европейской культуры до конца ХХ века. Сейчас, в начале ХХI, мы — свидетели колоссальных изменений. Утверждают даже, что мы — современники гибели старой доброй Европы. И любое произведение искусства, созданное сегодня, имеет привкус некролога, плача о ней. Жива только память», — пишет Херманис в программке своей итальянской премьеры.

 И тогда его грустный «город женщин» перекликается с брутальным «Le pulle» Эммы Данте — с финалом, где придурочная босая Офелия в балетной тунике и голубых леггинсах собирает с подмостков надувные куклы «женихов». И с «европейской ночью» одурманенной Титании в спектакле Piccolo di Milano. Театральная картина мира-2010 оказывается полна сквозных мотивов и общих диагнозов.

 А вокруг нее — черный квадрат транспортных развязок, мониторов, одинаковых окон на бетонных муниципальных фасадах. Там зреет будущее.