Cитуацию в современной русской прозе (ну, скажем, от хрущевской оттепели до наших дней) не назовешь безотрадной. Ее, вернее их, попросту нет — ни прозы, ни ситуации. Конечно, есть отдельные чудные авторы с отдельными чудными книжками, например детскими. Есть Стругацкие с их феноменальным словесным мастерством, но эти олимпийцы на земную атмосферу в целом оказали то лишь влияние, что породили бесчисленных эпигонов и спровоцировали «Чапаева и Пустоту» — лучший роман единственного прозаика нового времени, обладающего собственным языком как таковым.

Стабильного же, хорошего, доброго середнячка не было и нет. И языка — нормального языка прозы, отличающегося от языка поэзии, как топор отличается от стамески, —  тоже нет. Стиля эпистолярного — и то не было. Болото… Потому так радует нарождающаяся легкозвонкая феня интернет-сообщества, со всеми своими «хавчегами» и «кросавчегами»: она — живая, в ней — процессы! Словечки вспыхивают и гаснут, интонации вверх-вниз, туда-сюда… Связана эта фигня в первую очередь с тем, что двойные (тройные) стандарты совкового мышления-речения-деяния — думаю одно, говорю другое, делаю третье — привели к практически необратимой трансформации письменного текста; к тому, что он, подобно японской гейше, немного более своеобразно устроенной, нежели русская б…ь, начал коммуницировать с читателем совершенно не приспособленными для продолжительного контакта местами: подтекстом и заподтекстом.

В результате основные наши слова, некогда простые, как мычание, приобрели переносный, зачастую весьма скабрезный смысл: иметь честь — иметь всех, держать бокал — держать за идиота, гнать лошадей — гнать пургу… Встретил Волк Красную Шапочку: «Красная Шапочка! Жить хочешь?» «С тобой, что ли, старый козел?»

Открывая русский роман и встречаясь на первой его странице с героем по имени Иван Иванович  — читатель готов разразиться смехом: «Надо же, Иван Иванович (Николай Алексеевич, Сергей Михалович), ну аффтар жжот!» Здесь очень важно знать, что автор — наш, русский; в противном случае никакие Жаны или Джоны не покажутся смешными. Перевод, ссылаясь на речь безумно модного в последнее время «Другого», возвращает вес нашей собственной речи. И праздником для русского глаза и уха были и остаются именно переводы: от «Шума и ярости» Фолкнера (Овадий Сорока) до «Князя света» Желязны (Виктор Лапицкий), от «Человека без свойств» Музиля (Соломон Апт) до «Вирта» Нуна (Алекс Керви). Я уж не говорю о культовых ныне Ирвине Уэлше (Кормильцев/Нугатов), и Жане Жене (Зингер), и присно Апдайке (Хинкис), и Кортасаре (Синявская), и вовеки веков…

При всем том пара изумительных книг на бескрайних просторах русской прозы все же возникла. «Москва — Петушки» (1970 г., первая публикация 1973 г. в Израиле) и «Школа для дураков» (1973 г., первая публикация 1976 г. в США). Соответственно Венедикта Ерофеева и Саши Соколова. И, разойдясь, как в море корабли, в далекие семидесятые, они буквально на днях встретятся на рижских книжных прилавках.

Я не читал латышского перевода «Москвы — Петушков». Оттого, что сначала я решил перечитать их на русском. И не смог. Ниасилил. И вот уже с этого момента мне постоянно хочется спросить Улдиса Тиронса — а понимает ли он, насколько плоха эта книга? Удивительная, прекрасная, неземная, отвратительно написанная книга? Потому что Веничка по скверности характера всячески пытался испохабить этот ему явно небесами посланный текст.

Вспоминается, конечно, Хемингуэй с его бессмертным культурологическим:

«Я все думаю о Достоевском, — сказал я. — Как может человек писать так плохо, так невероятно плохо, и так сильно на тебя воздействовать?»

Значение «Москвы — Петушков» неоспоримо. Текст этот, с похмелья продиктованный Абсолютом похмельному же Веничке, вписан во все скрижали России, написан практически целиком на всех ведущих в нее дверях, как дантовское «оставьте надежду» на вратах ада: «Все на свете должно происходить медленно и неправильно, чтобы не сумел загордиться человек, чтобы человек был грустен и растерян». Великая плохая книга. Мистический канон. Невероятно, но факт: всем моим российским знакомым и знакомым знакомых — по разным причинам — случилось побывать в Петушках! Все были в Петушках!! Все были в Петушках!!! Хотя. Там. Совершенно. Не хрен. Делать.

…А «Школа для дураков» прошла почти незаметно. Потому что все мы учились в ней и продолжаем учиться.

Писатель ловит в силки время. Почти у любого известного западного философа есть книга о времени: «Время и Бытие», «Время и Другой», «Время и Гарри Поттер»…

Безжизненность и больничная «мертвизна» посвященных времени рассуждений заставляет вспомнить мысль Бродского о попытке большевиков остановить время в одной отдельно взятой стране. Только не остановить, а расчленить время пытались большевики, «разлить» по зонам — не только лагерным, но вообще — по зонам: климатическим, курортным, пригородным. «Это пятая зона, стоимость билета тридцать пять копеек, поезд идет час двадцать, северная ветка, ветка акации или, скажем, сирени цветет белыми цветами, пахнет креозотом, пылью тамбура, куревом, маячит вдоль полосы отчуждения, вечером на цыпочках возвращается в сад и вслушивается в движение электрических поездов, вздрагивает от шорохов, потом цветы закрываются и спят, уступая настояниям заботливой птицы по имени Найтингейл». В мое время билет стоил уже пятьдесят пять копеек, а поезд шел минут сорок. Время не останавливалось…

Саша же Соколов написал настоящий роман как бы западного толка, с умирающим и воскресающим формально и метафизически героем, с дидактическим присутствием высшего начала в виде Насылающего ветер, с преодолением различных преград, потерей и обретением себя в рамках естественного хронотопа, то есть «существенной взаимосвязи временных и пространственных отношений» (М.М. Бахтин). Как бы с преодолением, хронотопец-то — пятой зоны, залитой пятой свежести временем, сказочного края Козодоя, восхитительных берегов Леты, куда (откуда), убегая, не возвращаются. Это повесть (от слова «благовестить») — а так, конечно, роман, поэма, сага, эпос «пятой пригородной» — как раз о красоте, о любви, о страдании, о бесконечности; о бесконечности любви и страданий. Ткань письма на первый взгляд кажется сотканной из шелушащейся советской органики, обветшалых книжных цитат, затертых куплетов с заезженных пластинок, узора затхлых обоев, никому не ведомых детских считалок…

А перевела это дело Майра Асаре, прекрасный поэт и начинающий прозаик, чья повесть «Женская зона» тоже готовится к публикации. На фоне… Да без всякого фона считаю перевод «Школы для дураков» исключительной удачей — с той же уверенностью, с какой до его появления считал «Школу для дураков» принципиально непереводимой вещью. Внеролевая, внесоциальная, необусловленная любовь — о ней Сашей Соколовым написана книга «Школа для дураков», и западный, неславянский, остзейский, лимитрофный — «другой» — ее вариант сочится, лучится, истекает любовью…

…Перевод как пересчет времени из одних координат в другие, из там и тогда — сквозь всегда и всюду — в здесь и сейчас.