Эта книга, изданная «Новой газетой» и ставшая событием в культурной жизни, выдвинута на звание лучшей книги России этого года. Вчера вечером в ГЦКЗ «Россия» должно прозвучать имя лауреата. Мы, конечно, надеемся, что это будет наш обозреватель Юрий Рост. Глава из его книги — т. I, стр. 22—25.
ДЯДЯ ГРИША Москва, угол Тверской и бульвара. 1970-й
Летом город нагревается за день, а ночью отдает тепло. И запахи, которые были чем-то иным до того, как мы их вдохнули, пугают своей ненужностью. Это и не запахи вовсе. Зимой — мокрые от химии мостовые, белая соленая грязь на обуви и одежде… Почти ничего естественного. Все, что окружает горожан, вынуто из земли, обработано по умению и сложено по вкусу и моде. Рационально. Замученная механизмами бывшая природа окружает нас и днем и ночью… Даже деревья — и те растут не по радости, а по уму. Технологично живем. Хорошо. Одноразово. Заменяемо. Без деталей и особенностей. В Москве нет городских сумасшедших (или они неотличимы от практически здоровых жителей), рассосались чудаки и сумасброды — тоже нетехнологичные в этой жизни. Неосмысленная улыбка внутрь себя (без задачи кого-нибудь унизить) — редкость. Я не скорблю о приметах старого города. Лишь констатирую, что многие исчезли бесследно, как будка чистильщика дяди Гриши у магазина «Армения». Он был необязательной деталью городской жизни. Но без него образ Пушкинской площади утратил почти домашнее тепло. Ты садился на детский стульчик, ставил ногу на деревянный пьедестал с выемкой для каблука, и он начинал. Сначала вставлял картонные «щечки», чтобы не испачкать ваксой носки, потом немыслимой пышности («из скунса — это такая африканская обезьяна») щетками смахивал пыль, потом гуталином («на три четверти заграничным») мазал, без особой, впрочем, щедрости, твои башмаки и другими щетками, верно уже из европейской обезьяны, наводил колокольный блеск. При этом он не без озорства оценивал правителей и футболистов, тебя самого и известных артистов кино. И женщин. Вообще. Как материю. Нет-нет, без сальностей. Даже без слов. Одними бровями. Видя, что его фотографируют, он иногда принимал эдакие, знаете, позы, не прерывая разговоров с прохожими. Напечатав как-то в газете его карточку с доброжелательной подписью, я пришел к будке. Дядя Гриша был холоден. — Не ожидал от тебя, — сказал он грустно. — Дружили. Ботинки тебе чистил не нашим кремом, а ты так нехорошо поступил. — Что ты, дядя Гриша, я же прославил тебя. — Прославил… Начальница домой позвонила. Вот, Гриша, говорит, куришь на рабочем месте — фельетон про тебя в газете и напечатали. — Читай сам, — я дал ему газету. — Я еще не умею хорошо. После совместной читки он повеселел настолько, что подарил мне коричневые шнурки и баночку гуталина — того самого, на три четверти… Дома я посмотрел на донышко и прочел то, что и должен был прочесть: «Мосбытхим, ц. 12 к.». Теперь на месте дяди Гриши — рекламная тумба. Площадь используется рационально.
