Андрей Донатович СИНЯВСКИЙ ушел 25 февраля 1997 года. О писателе вспоминает художник и режиссер Дмитрий КРЫМОВ...
— Синявские впервые после эмиграции приехали в СССР после смерти Юлия Даниэля. В 1989-м. Их долго не пускали. Они не сумели из-за этого приехать на похороны Юлия Марковича. По-моему, даже писали письмо Шеварднадзе (тогда министру иностранных дел). Впустили… Но чуть ли не на сороковой день.
И мы с Ириной Павловной Уваровой-Даниэль поехали в «Шереметьево» их встречать. Я был за рулем. По дороге вдруг понял, что права мои лежат в сумке. А сумку я забыл дома у Ирины Павловны.
За нами ехала машина шведского корреспондента. За ним впритирку — еще одна, которую никто не знал. Потом выяснилось, что за Синявскими в этот приезд очень следили. Они забрались на свою бывшую дачу, тут же пришли в дом какие-то люди и сказали: «Иностранцам можно отъезжать только на 50 км от Москвы. А у нас тут — 55-й».
…Синявский сидел в машине сгорбившись, тихий и неприметный. Помню только красную длинную куртку, купленную для холодов (была зима). Как Снегурочка какая-то с бородой Деда Мороза.
Через несколько дней они уезжали в Ленинград. Мы с ним остались вдвоем на Ленинградском вокзале, на перроне. Андрей Донатович стоял потерянный-потерянный, в этой яркой куртке. Я забеспокоился: «Что с вами?». А он говорит: «Кругом русская речь…».
И я подумал, что, наверное, он в лагере то же чувствовал: «Кругом русская речь».
— Позже, в Париже, они пришли на выставку моих рисунков. Деревенские фотографии 1947 года — а рисунки как бы продолжали их. Восстанавливали то, что осталось за рамкой кадра. Марья Васильевна предложила мне издать книжку этих коллажей в «Синтаксисе».
Я приехал к ним в Фонтене-о-Роз. Мы выбирали бумагу, делали пробные отттиски. Это было так щедро! И так непонятно для меня: мы еще не привыкли к мысли, что можно немедленно издать то, что нравится. Что может быть такой тираж — 100 экземпляров.
В августе 1991-го мы с моей женой Инной гостили в их доме в Фонтене. Марья Васильевна все время повторяла: так просто «перестройка» не обойдется. 19-го утром я вышел из комнаты. Внизу, у лестницы, подбоченясь, стоит она.
И победоносно бросает: «Ну вот, пожалуйста! Путч! Я же говорила!».
Это были незабываемые дни. Вал корреспондентских звонков со всего мира. Видимо, у корреспондентов были записаны на букву «С» Синявский и Солженицын. Так что часть их думала, что они Солженицыну звонят. Вал мирового мнения хлестал, формировался на глазах. И мы были… как на горячей сковородке.
Марья Васильевна отвечала кому-то по телефону. Резко говорила о происходящем. Обвиняла кого-то. Я подумал: несправедливо.
И вдруг тишайший Синявский бросил ей несколько слов.
Это не было грубо. Это не было резко. Но было настолько определенно и коротко (я даже не помню, что именно он сказал). Но… вот как каратист делает одно движение — и побеждает. И она замолчала.
И стало очевидно, кто главный.
У него вообще было такое внешнее самоуничижение. Я ни разу не слышал, чтобы он что-то утверждал или вещал. Что-то невнятно говорил на кухне и норовил быстрее уйти к себе. Писать. Юрк — и нет его…
А еще… его, наверное, лагерь научил тому, что многое — не важно.
Он был не эмигрантский профессор. Не Пнин. Очень крупный человек в утрированно слабом внешнем облике. Очень простой и ясный человек. С ним было удивительно легко находиться в комнате и разговаривать ни о чем: например, об их кошке.
Ему даже интереснее, по-моему, было говорить о пустяках. Он явно отдыхал с людьми. Когда уходил от стола. Но парадокс: даже о кошке разговаривая, ты говорил с крупным человеком. Тут ошибиться невозможно.
Очень хорошо помню физически: как он на кровати сидит. Как с потерянным видом плетется в конце компании, которая идет в ресторан или в аэропорт. Он всегда последним ходил. И всегда в дверь выходил последним. Я спросил: почему? Он сказал: лагерная привычка.
Когда читаешь его — это не Синявский в жизни. Действительно, Абрам Терц. Образ двоится. Он говорил тихо, физически нескладно. Комканая, дрязганная, трудная. А то, как он пишет… найти второго такого трудно! Настолько все продумано, придумано, прожито и прочувствовано.
Однажды я заговорил об этом. Он сказал: за черными буковками на белом не спрячешься… Они как сеточка. Ты за ними виден. Я очень помню этот образ: за текстом ты виден. Для меня — за живописью не спрячешься. В театре художник может спрятаться: там есть за кого. А здесь ты один на один. С холстом или с бумагой.
— Синявского вспоминаешь, когда думаешь: как в обществе вести себя независимо? Как быть одному, не в стае?
И вот именно он — пример для меня. Как он начал передавать рукописи на Запад в те времена — даже сейчас трудно представить! Как, познакомившись со своей будущей женой, сказал ей: «Но ведь меня рано или поздно посадят… Ты готова?».
Как все это знать, как это делать, не будучи революционером в душе? Как они жили в эмиграции: на виду, на миру — но отдельно. Дом этот стоял, как скала.
Я хотел когда-то книжку сделать про их дом в Фонтене. С фотографиями, рисунками, документами. Из всего, что попадется: из скрипа лестниц, из маленькой комнатки Синявского наверху. Из глициний, вросших в чугунные решетки (или решетки вросли — как кандалы). Хотел передать образ их дома — как скалы в океане.
Я очень люблю «Голос из хора». Именно так бы я хотел спектакли ставить: из лоскутьев. Когда все не связано — и все связано. В этом удивительная свобода.
Лучше всего помню зрительно: тихая походка. Облик гнома — но очень русского. И очень могущественного, волшебного гнома. Идет боком, неслышно. И точно на плече написано: я пройду сейчас, я не буду вам мешать…
Мягкая старая кофточка… пушистая борода. И когда обнимаешь при встрече — худые твердые косточки позвоночника.
