Из Бикинского гарнизона Хабаровского края, о котором “Новая” уже писала, пришел очередной “груз-200”. Солдат-контрактник Алексей Апарин признан самоубийцей. Однако на голове погибшего родственники обнаружили чудовищную гематому от сильного удара тяжелым предметом. Представить, что с такой травмой он мог повеситься самостоятельно, невозможно. Однако дело не возбуждено — “за отсутствием события преступления”.
Леша Апарин был создан для армии. Кто, если не он, с пятнадцати лет ходивший в берцах и камуфляже. Качался усиленно — не столько для девушек, сколько готовился к службе. Из музыки предпочитал песни группы “Любэ”, особенно военно-патриотические. Романтика эта, вероятно, передалась по линии деда и прадеда, кадровых офицеров: первый командовал кораблем, второй дослужился до полковника авиации. При этом нрав был у Леши миролюбивый — без дела силу не применял. “Отзывчивый, добрый, надежный”, — охарактеризовал его ротный. Так говорят о нем и учителя, и друзья. На похороны его собрались больше двухсот человек…
“Попал в артиллерию”, — сообщал не без гордости: бог войны все-таки. Учебка — в самом Санкт-Петербурге. Оттуда шли веселые письма в его духе: “Не служба, а детский сад — деды с нами нянчатся, закормили совсем”. Он мог бы там и остаться через полгода, учить уму-разуму молодое пополнение, но сам напросился на другой край страны — в поселок Сергеевку, что в Пограничном районе Приморского края, чтобы было о чем вспоминать после дембеля.
О новом месте службы Леша написал родителям 11 декабря 2005-го: “В этом аду избивают прямо на плацу, на улице…”. По счастью, из этого ада удалось вырваться. Ему как способному воину предложили перейти на контракт. Срок службы продлевался на год — до весны 2008-го. Зарплата — 8,5 тысячи рублей. А главное — новое назначение, возможность покинуть это гиблое место, где “ходят с фингалами даже прапоры”. Перевели его в конце декабря в райцентр Бикин Хабаровского края.
О тамошнем гарнизоне “Новая” подробно рассказывала в публикации “Не вскрывать!” (24 июля 2006 года). Оттуда в Омск также привезли тело рядового Марата Буртубаева. Этому предшествовала телеграмма командира части: “Ваш сын покончил с собой…”. Когда родственники, нарушив запрет командования, вскрыли гроб, у покойного обнаружили перелом переносицы, седой висок, черные вмятины на запястьях (сослуживцы М. Буртубаева говорят, что спал он прикованным к батарее наручниками), а на шее не нашли странгуляционной борозды (следов повешения)… Все это засвидетельствовали старейшины села Южное, где был похоронен Марат, — имам, медик фельдшерско-акушерского пункта, другие односельчане. Через 15 дней командир части прислал телеграмму с извинениями: “Произошла ошибка — ваш сын погиб при исполнении служебных обязанностей”.
О том, как служилось в Бикине Алексею Апарину, можно судить по единственному письму, дошедшему от него домой за 9 месяцев службы, хотя отправил он их не меньше десятка. Леша писем из дома тоже не получал. Это выяснилось в телефонном разговоре с родителями, который состоялся в августе, когда Леша обзавелся сотовым телефоном.
Вот как заканчивалось то письмо, отправленное 25 июня 2006-го: “Я стисну зубы и вынесу эту погань — пройду это болото, выберусь из этих сопок и лесов и вернусь домой, даже если сойду с ума… Верьте, что я вернусь, молитесь за меня”.
В Бикине Алексей потерял за полгода 23 килограмма. Из медсанчасти, куда он попал после избиения старослужащими, его перевели в госпиталь — “на докорм”.
Последний звонок домой — в конце августа. Настроение было отличное: “Едем в Сергеевку на полигон, поиграем в “войнушку”. Потом комдив обещал отпуск дать…”.
А 21 сентября — телеграмма: “Трагически погиб при исполнении служебных обязанностей. ВрИО командира в/ч 31963 А. Ислентьев”.
Родители поехали в Центральный военкомат, откуда призывался Алеша. Замвоенкома дозвонился до бикинской комендатуры, через день из части пришло странное сообщение: “Ефрейтор Апарин покончил с собой”.
Сопровождавший тело майор, представившийся отцу погибшего командиром роты, рассказал некоторые подробности. Алексея нашли на чердаке двухэтажного заброшенного дома в селе Пржевальское — километрах в тридцати от учебного центра. Он висел на армейском ремне. Сослуживцы были потрясены — не могли поверить: Лешка был всегда веселый, улыбчивый.
Из того, что говорил майор, выходило, что и он сам не верит в то, что Алексей покончил с собой. А еще ротный поведал о сомнениях судмедэксперта, осматривавшего погибшего.
Сомнения к делу не пришьешь. Начальник ОВД Пограничного района полковник Харенко отказался его возбуждать “за отсутствием события преступления”. В своем постановлении он ссылается на “заключение 133-й судмедлаборатории Уссурийска, полученное телефонограммой”. Заключение было готово на другой день после обнаружения трупа, но следствие почему-то началось только через три недели. Почему-то и предсмертную записку, цитируемую полковником, родителям Алексея не показали — не прислали и копии ее, чтобы избавить их от сомнений. Не отправили и заключение судмедэксперта. Интересно, упомянуто ли в нем телесное повреждение — кровяная опухоль на голове, вероятно, от сильного удара тяжелым предметом, даже очень тяжелым. С такой травмой повеситься своими силами было трудно. В постановлении о травме — ни слова, зато сказано, что “следов насильственной смерти протоколом места происшествия не обнаружено”.
Напомню, что в телеграмме, пришедшей из части, говорится: “При исполнении служебных обязанностей”. Вероятно, ВрИО командира А. Ислентьев знал о статье “Не вскрывать!”, напечатанной в “Новой” двумя месяцами ранее, и решил не повторять ошибки командира другой части, расположенной в том же гарнизоне, В. Бондарева, которому пришлось повторно, да еще с извинениями, извещать мать Марата Буртубаева о его смерти. Вероятно, по той же причине командование на сей раз не препятствовало и вскрытию гроба. Гематому, отсутствующую в постановлении, засвидетельствовали более двухсот человек. Но родители, раздавленные горем, не стали отправлять тело сына на экспертизу.
Только после того как справили по Леше сорок дней, стали задаваться вопросами. С каждым днем их появлялось все больше. А 10 ноября в конверте без обратного адреса пришло “Постановление об отказе…”. Одна фраза ударила, обожгла: “Из служебной характеристики известно, что Апарин А.А. был замкнут, малообщителен”. Ложь, которую опровергнет любой, кто его знал — и до армии, и в Питере, и в Бикине. Опроверг ее и представившийся ротным майор.
По данным союза родителей “Память”, а приходят сюда далеко не все получатели “груза-200”, — за три года в Бикине погибли пятеро омичей. Алексей Апарин — шестой. О других регионах в союзе ничего не известно — сведения эти засекречены.
