Давно обрусевшим французским словом «этап» в XIX столетии называли острог на перепутье. На веку Варлама Тихоновича Шаламова (1907—1982) — писателя и поэта, впервые арестованного в феврале 1929 года и приговоренного к трехлетнему сроку заключения, повторно арестованного зимой 1937 года и реабилитированного осенью 1956-го, этапов было, пожалуй, слишком много. В конце 70-х годов гражданина Шаламова поместили в дом инвалидов и престарелых. О последних месяцах его земного бытия мне рассказала доктор Елена Викторовна ЗАХАРОВА, проводившая автора «Колымских рассказов» в последний путь.
— Елена Викторовна, как вы познакомились с Шаламовым?
— Году в 1980-м (я тогда мединститут заканчивала) мой отец узнал, что Шаламов находится в доме престарелых. Отец хотел, чтобы я оценила медицинскую ситуацию, и для этого привел меня на Планерную. То, что я увидела, произвело очень сильное впечатление: мне показалось, что человек, сидящий на полу рядом с покрытой голым матрацем кроватью, уже и не вполне человек. А в мае 1981 года отец мой умер и хлопотать, понятное дело, уже не мог.
Тогда же, в мае, я услышала от филолога и литературоведа Александра Анатольевича Морозова, что он посещает Шаламова. Страшно волнуясь, Морозов прочел поразившие меня стихи из последнего цикла. И я сообразила, что эти стихи были написаны в то время, когда я впервые увидела Шаламова. Стало быть, я ошиблась. Стало быть, он там, внутри этой оболочки, мучается.
И я вновь отправилась на Планерную. Варлам Тихонович плохо слышал, плохо говорил, но меня он принял, не прогнал.
Положение его в этом инвалидном доме было страшным. Грязь, отсутствие минимального ухода. В сущности, это была почти тюрьма.
— Как он там оказался?
— Он был немолодым и совершенно одиноким человеком. С первой женой очень давно расстался, со второй тоже; с дочерью отношения не поддерживал. Других родственников не было. В 70-е годы были два человека, как-то ему помогавшие, но потом, по их словам, отношения эти прекратились, для них оказалось невозможным делить время между своими семьями и тяжело больным человеком. И он остался совершенно один. И он действительно был болен.
— Чем же он болел?
— Насколько мне известно, там фигурировали разные диагнозы, в том числе болезнь Меньера. Я полагаю, хоть сейчас трудно реконструировать события, а тогда я была совсем неопытной, что у него был тяжелый паркинсонизм.
Он плохо слышал, плохо видел, не мог нормально передвигаться. И речь была нарушена...
Мне кажется, он считал себя заключенным; поэтому срывал с кровати постельное белье, а полотенце повязывал себе на шею, чтобы не украли предполагаемые сокамерники.
Раньше же, как я слышала, он закупал запасы продуктов. И поскольку ни ухода, ни опеки не было, его и поместили в дом для инвалидов и престарелых. Ну вот, а больше и некуда было ему деваться.
— Вы пытались помочь?
— Пассивно. Я могла осуществлять уход, практически санитарский. Что и делала, навещая Варлама Тихоновича пару раз в неделю… Может быть, ему это и не нужно было, я не знаю. Возможно, я делала это для себя.
— Он получал какую-то лекарственную терапию?
— Должность врача там, безусловно, существовала. Но, пока я там бывала, ни разу врача не видела. Имелись медицинские сестры.
Но я не думаю, что даже адекватное лечение могло тогда положительно повлиять на его состояние.
— А он пытался писать?
— Я ни разу не видела. Обычно он сидел или лежал. Но тот же Морозов каким-то неведомым, непонятным для меня образом общался с ним на литературные темы и умудрился кое-что расслышать и записать.
Я находилась просто совершенно с другого бока, с физической стороны. И мое общение с ним продолжалось всего-то с мая 1981 года по день его смерти, по 17 января 1982 года.
Бывала там также Татьяна Николаевна Уманская (Трусова) — преподаватель литературы. Она разыскала Шаламова, потому что в герое рассказа «Вейсманист» опознала своего деда. Бывала еще Людмила Анис, которая в самиздате прочитала несколько рассказов Шаламова. И так они ее пробрали, что она автора отыскала.
Мы организовали некие дежурства, более или менее регулярные. Лично я больше никого там не встречала — ни друзей, ни близких, ни братьев-писателей.
Правда, в тумбочке Шаламова я обнаружила залежи приглашений на мероприятия в Дом литераторов. Видимо, кто-то присылал или заносил, но людей я не встречала, попались только эти бумажные следы.
В июле или в августе 1981 года Варлам Тихонович заболел воспалением легких. Я приносила антибиотики, делали инъекции. Он выкарабкался. В тот период мы приходили каждый день, потому что Шаламов нуждался в интенсивном уходе.
Надо полагать, что частые визиты насторожили администрацию, потому что однажды меня пригласил к себе главный врач этого учреждения. Он сказал, что множество посещений этого больного не приветствуется и не одобряется. Если далее будет так продолжаться, то Шаламова переведут в интернат для психохроников, куда никому, кроме близких родственников, доступа не будет.
Он добавил также, что на него оказывают давление «оттуда». Я попыталась смягчить ситуацию… Главврач обещал собрать комиссию для освидетельствования Шаламова.
С некоторым трудом мне удалось добиться разрешения присутствовать при этом освидетельствовании. Оно выглядело совершенно кафкианским образом. Прибыли трое неизвестных; они долго беседовали с главным врачом, а потом в его сопровождении отправились в палату. Комиссия проследовала к Варламу Тихоновичу, и мне позволили зайти вслед за ними.
Его спросили, какой сегодня день недели, какое число. На эти вопросы он не ответил — то ли не расслышал, то ли не захотел отвечать. Тогда они покинули палату и огласили заключение: старческая деменция, то бишь слабоумие. И отбыли.
После чего все как-то странно затихло. Я спросила у главного врача, чего же нам ждать дальше. Он ответил: «Посмотрим, только ведите себя тихо. А то шума от вас много».
На Новый год туда приходил Морозов. После Нового года заходили Людмила Анис и я. К тому времени мы, понимая тяжесть состояния Шаламова, завели с медицинскими сестрами человеческие отношения. В журнале передачи дежурств я попросила записать и мой телефон, и телефон Татьяны Николаевны Уманской. Но никто из персонала ни мне, ни ей не позвонил.
Зато в четверг 15 января вечером позвонила мне в панике Татьяна Николаевна, которая пришла к Шаламову и не обнаружила его на месте. Что-либо сделать в этот вечер мы бы уже не могли, да никто бы нас к нему и не впустил.
В пятницу утром мы туда поехали. Комната была пуста; на батарее висела высохшая пижама, в тумбочке лежали приглашения в Дом литераторов и стопка газет «Московский литератор», портсигар тюремной работы, хотя он не курил, драный бумажник, билет в Ленинскую библиотеку, какая-то квитанция на холодильник (все это я отдала потом в Вологодский музей).
Больная из соседней палаты сказала мне: «Забрали твоего Тихона» (они его почему-то Тихоном звали). Тогда я кинулась к дежурной медицинской сестре. После энергичных расспросов она заглянула в журнал и ответила, что перевели его в интернат для психохроников в Медведково. И даже сообщила мне номер интерната и его адрес.
В субботу утром мы с Людмилой Анис отправились в Медведково. Нашли казенного типа здание, окруженное заледенелым пустырем. Обошли вокруг. Все заперто наглухо. С трудом отыскали дверь, стали колошматить. Открыл вахтер, буркнувший, что посещений нет.
Удивительным совершенно образом я уговорила его разрешить нам побеседовать с дежурным врачом. Тот посмотрел в какую-то свою книжку и сообщил: «Да, действительно, доставлен позавчера; имеется запись, что он буен и пытался укусить санитара».
Я принялась умолять дежурного врача, чтобы он позволил мне навестить Варлама Тихоновича, и он почему-то согласился. Даже дал почитать историю болезни, из коей явствовало, что буквально на следующий день после поступления у Шаламова развилась пневмония. Затем нас пустили в палату.
Был он без сознания. Хрипел. В общем, стало ясно, что он уже отходит. Я поинтересовалась у врача, выполнялись ли сегодня какие-то назначения. Он ответил, что пациентов много и до Шаламова у сестры еще очередь не дошла. Я попросила разрешить мне самой выполнить назначения, ввела ему строфантин и какие-то еще препараты.
Все это носило символический характер и помочь не могло, но я была в каком-то помрачении, плохо соображала. Часа, наверное, через два Шаламов умер у меня на руках, не приходя в сознание.
Тела умерших там отправляют в морг, а затем либо выдают родственникам, либо через три месяца хоронят в общей могиле. И тут до меня дошло, что я же не родственница Шаламову и, значит, тело его мне, скорее всего, не выдадут. И все-таки надо было попробовать получить свидетельство о смерти.
Пришлось просить выдать мне какую-либо справку, свидетельство, что тело Шаламова — не «бесхозное». И дали мне некую бумагу... Я обрела право похоронить Шаламова.
Обратилась к человеку, который занимался похоронами писателей. Он повесил в холле ЦДЛ объявление в траурной рамке, принялся хлопотать о месте на Троекуровском кладбище и предложил провести торжественную гражданскую панихиду.
Тут со мной что-то случилось, и я заявила, что Варлам Тихонович завещал себя отпеть. На самом деле я никогда не говорила с ним на религиозные темы, но он был сыном священника, и при отсутствии прямого запрета с его стороны его следовало отпеть (по моему разумению).
Писатели посовещались и согласились на похороны по церковному обряду, но предупредили, что члены Союза писателей там присутствовать не смогут. По совету отца Александра Меня отпевали Шаламова в церкви Николы в Кузнецах.
На могиле Шаламова установили памятник работы Федота Федотовича Сучкова — тоже бывшего заключенного. Он отлил в бронзе копию деревянного скульптурного портрета, выполненного им еще при жизни Шаламова, потратил собственные деньги при монтаже памятника. И множество людей собирали деньги для этого.
В 2000 году эту бронзовую скульптуру украли с могилы. Позднее усилиями Вологодского музея Шаламова и держательницы шаламовского архива И.П. Сиротинской там была заново установлена чугунная копия памятника.
Я бываю там очень редко.
Записал Виктор Тополянский
Справка «Новой»
Виктор Давыдович ТОПОЛЯНСКИЙ — врач, писатель и историк-архивист. Его тема в медицине — психосоматика, наука о взаимовлиянии состояния души и болезней тела. Его тема в словесности — психосоматика «советской России»: (книги «Вожди в законе» (1996), «Сквозняк из прошлого. Время и документы» (2006). «Скорбные листы» наркомов Цурюпы, Семашко и Ежова, истории болезней Крупской и Фрунзе, влияние голода 1921 года на психическое здоровье нации… Исследования Тополянского — строки нашего общего анамнеза. Следы тяжелого невроза, нажитого Россией в 1917-м, есть на каждом. «Переходить его на ногах» стране будет непросто. Так что лучше знать диагноз.
Рассказ доктора Захаровой, записанный Тополянским-архивистом, — из той же 80-летней истории общей болезни. В хронике последних дней Варлама Шаламова, одного из самых сильных, стойких и чистых детей России ХХ века, видна вся советская цивилизация. Ее привычная нищета и «скорбное бесчувствие» (естественный результат событий). Ее страстотерпцы и ее «жены милосердные».
Публикация посвящается 90-летию Великого Октября.
