О Германе и его картинах пишут трактаты, диссертации. Говорить о нем, думать о нем интересно.
Дни рождения прежде всего нужны друзьям. У Алексея Германа чувство товарищества невероятно развито. И отношение друзей к его работам — страшно важно.
В скольких интервью он вспоминает «Ленфильм», атмосферу студийного кафе. Здесь была своя мера качества режиссера, от столиков поднимались другие слова, потому что были Авербах, Аранович, Асанова, Масленников. И несмотря на чудовищную травлю со стороны киношных властителей, которая лилась на него изобильно из всех ушатов так называемых официальных органов, Герман слыл на студии непререкаемым авторитетом, и… в буфете его всегда пропускали вне очереди.
«Прежде всего мы противостояли власти», — говорит Герман. Слова эти нельзя понимать буквально, это не утилитарное противостояние, оно проработано великой гармонией мирового искусства. Как подлинный художник Герман не ставил задачи показать власти, какая она, эта власть. Художник живет в иных масштабах и пространствах. И творчество его не ограничено ни его жизнью, ни тем более политикой. Художник и власть — это отдельная тема. Никогда у настоящего художника и власти не будет ничего общего. У них абсолютно разные задачи. У политиков во главе угла — любыми способами сохранить власть. Здесь хороши все методы, включая водевильные. Человек их не интересует. Сегодня мы в этом убеждаемся, несмотря на все мнимости свободы…
Художнику же важен человек во всем драматизме своего существования. А существование человека всегда драматично, если не трагично. И если художник находит способ этого несовершенного человека полюбить и возвысить, он свою задачу выполнил.
Герман свою задачу выполнил. Несмотря на драматизм его картин — ведь посмотрите, все его фильмы исполнены трагизма, — какое в них нравственное возвышение героев. Которые вроде бы вовсе и не герои. Локотков — командир партизанского отряда, и пистолетик-то в его руке — чтобы передать кому-то из партизан. У него и руки почти всегда в карманах. Шапка со звездой кривовата на голове. Ну ничего героического. Но какая неодолимая внутренняя сила. Это качество режиссуры. В каждом фильме Германа есть такие люди.
Тут можно вспомнить Лопатина из «Двадцати дней без войны». Он тоже глубоко мирный человек, наполненный той же внутренней силой. Именно поэтому понимает, что есть война.
При этом никаких эффектов и эффектностей. Героев времен войны Герман помещает в практически мирную обстановку. А война все равно врывается в действие по-германовски оглушительно и драматично. Когда во время фотосъемки взрывом опрокинулась стена и похоронила за секунду до этого счастливых людей…
Мне кажется, самая сильная его сторона — невероятно чувственное ощущение кинокадра. Тут никого не могу назвать рядом с ним, равного ему. Хотя знаю, что его любимый режиссер — Бергман, внутри этого имени полностью умещается звучание «Герман».
У него и мышление — не рациональное, чувственное. Какие тут могут быть параллели? Могу вспомнить Гойю, особенно последний период, казалось бы, самый мрачный. Все эти жуткие шабаши ведьм, психушки… Он не входит в прямой диалог со временем. Время в его полотна проникает через метафору. Но это самая большая правда о времени. Здесь близко пушкинское «…Не дай мне Бог сойти с ума».
Несколько лет назад я видел материал фильма «Трудно быть Богом», который произвел на меня колоссальное впечатление.
И опять никаких прямых параллелей. Они все в глубине подсознания картины.
Касательно же свободы… А что изменилось для Германа с приходом так называемых новых времен? Он как делал, так и делает фильмы, исходя лишь из собственных художнических задач. Свобода для художника — понятие более неуловимое, чем для политических властей и их шестерок, для которых предел смысла жизни — потусоваться с президентом на даче…
У них, у этих — ничего, кроме жажды обладания, чтобы всем имуществом прыгнуть в глаза соседу, чтобы все видели, а кому не видно, чтоб знали. И чтобы непременно завидовали. Но это авторитет пахана, блатаря.
Существует лишь одно беспредельное расширение человека — пространство внутренней свободы. Оно трудно дается, но оно без границ. Никого не теснит. А у нас и кинематограф сейчас в основном паханский — задавить, истребить — тебя, зрителя, уничтожить, унизить, а следом фразочка «Ну ведь мы соответствуем их ожиданиям, они этого хотят».
Мыслящему, чувствующему творцу всегда трудней. Природой, отцом и матерью дарован его талант. Нужно мужество, чтобы оставаться самим собой. Своей киношной судьбой Герман был в зоне риска. Но вряд ли он захотел бы поменять свою мучительную судьбу на судьбу нынешних успешных Озриков с уровнем притязаний в пределах мышления домоуправа.
История искусства учит: нельзя нежно относиться к себе любимому. Посмотрите, что ни жизнь творца — подлинная драма. Судьбы пророков, судьбы мыслителей греческой цивилизации, Рембрандт, Модильяни, Ван-Гог… Да чуть ли не все художники ХХ века. Бальзак, Достоевский, Пушкин вынуждены были стать поденщиками. И из жизни Пушкин ушел, оставив гигантский долг близким. А судьба Эйзенштнейна или Ромма? Да что далеко ходить. Судьба Аскольдова, отлученного от профессии, или Муратовой?
Будучи обеспечен так, как мало кто из его поколения, Герман вполне мог стать капризным дитятей. Но мало кто так беспощадно расправляется со своим личным прошлым. А мы становимся свидетелями этой расправы, когда смотрим его фильмы.
Его картины — колоссальный труд всей его натуры. Тут и физика, и интеллект, и природный дар, и качество борца. Одно общее варево, в результате которого и могут с муками рождаться на свет эти произведения киноискусства. Герман дожил, доработал до семидесяти. Слава ему, но и слава его Светлане. Что бы он был без нее? Может, спился бы и валялся под забором, а теперь он — знаменитый режиссер. Я его поздравляю, желаю здоровья, здоровья, здоровья и очень хочу увидеть его «Скрипку Ротшильда»…
