В среду днем, когда мы еще с Мариной Королевой вели «Разворот», среди потока SMS появилось сообщение, подписанное именем Евгений. В нем говорилось, что присяжные не просили удалить прессу. Я не обратил на него особого внимания. А часа через два пришло еще одно SMS, которое увидел уже редактор новостей. Там было написано, что это один из присяжных, имя, фамилия и телефон. Я связался, чтобы убедиться в том, что это настоящий человек, сказал, что просто так, на основании эсэмэски и анонимного телефонного разговора (в случае, если он не захочет публичности), мы не сможем предоставить ему эфир. Он ответил, что готов, что считает неправильным то, что происходит.
В тот же вечер, в среду, мы договорились с ним о встрече — он продиктовал адрес, и я подъехал к его дому. Познакомились, он показал все документы — от общегражданского паспорта, вызова на процесс до билета присяжного. Мы снова обговорили все те же вопросы (в мою задачу или задачу радио не входит кого-то подставлять): может быть, он считает, что расскажет, что происходит на суде, а потом продолжит работу? Нет, он все четко осознавал и осознает. Это очень опытный, толковый, 59-летний, по-моему, человек, который сказал, что присяжные были возмущены ложью со стороны судьи. Сказал еще, что он выступит с заявлением на суде.
В четверг он позвонил и сказал, что идет на процесс. Примерно в половине третьего перезвонил: заседание закончено, и почти все присяжные подали заявление с просьбой вернуть прессу. А он написал еще и отдельное заявление — о том, что больше не желает участвовать в процессе. Мы встретились на Арбате (и окружной военный суд, и «Эхо» находятся недалеко друг от друга), поднялись на станцию. Мы старались, чтобы информация никуда не уходила. Ну мало ли что… Пришли на «Эхо» минут за 15 до эфира. И наши люди заходили в гостевую комнату — просто посмотреть на него, послушать наши предварительные разговоры. Дальше все было в эфире… Мы выходим, люди нас встречают в коридоре — здороваются с ним. Посидели снова в гостевой комнате, и туда коллеги заходили — спрашивали о чем-то. Для меня это было удивительно. Я впервые видел такое отношение к кому-то из наших гостей.
Мы не говорили с ним о Политковской. Но ее имя ему известно, как и то, чем она занималась. Он ведь сказал в эфире: услышал, что будет процесс по ее делу, и это по времени совпало с его приглашением. Он сопоставил.
Когда я увидел эсэмэску, то подумал, что у человека есть совесть. И начал предполагать, кем он может быть. Первые мысли были о хорошо образованном интеллигенте — учителе, враче… Таких ведь тоже, наверное, берут в присяжные? И когда я узнал, что это обычный работяга, обычный мужик, кровельщик, это меня сильно удивило. Про таких людей в массе своей принято думать, что им ничего не нужно и ничего не интересно. И когда встречаешь такой алмаз (и в плане блеска, внутреннего света, и в плане крепости), очень удивляешься. Я ожидал чего угодно, только не этого.
Это человек с потрясающим чувством собственного достоинства, который в первый же день понял, что его и еще 19 коллег просто используют. И который для себя решил, что на это он не подписывался, что правосудие и свою маленькую роль в этой большой машине он представлял иначе. Я просто восхищен. И очень рад, что нашелся такой человек.
Мне до сих пор продолжают звонить коллеги, просят связать с Колесовым. Но он желания не проявляет, говорит, что не хочет ни интервью раздавать, ни на телевидении выступать. И довольно категоричен. Говорит, не для того это делал, чтобы светиться. И я эту позицию уважаю.
