…Как-то сказала коллеге сильно моложе себя: вы начала 1990-х не видели, вы были дети, вас прикрыли телом родители. Она возразила: ошибаетесь. Я в 15 лет торговала газетами в электричках, чуть не спустили под откос: все было поделено и проплачено, а я влезла, как дикий Маугли.
Читаю тексты шорт-листа премии «Дебют»-2008 — вспоминаю разговор.
Номинации «Дебюта»: «Крупная проза», «Малая проза», «Драматургия», «Киносценарий». И «Молодой русский мир» — для авторов не старше 25 лет, живущих за пределами РФ. (Есть и номинация «Поэзия»: но эта из любой социологии вывернется.)
Ольга Славникова, бессменный куратор «Дебюта», собрала в жюри достойных людей: председатель — Тимур Кибиров, товарищи председателя — Елена Гремина, Павел Крусанов, Александр Секацкий, Сергей Сибирцев. Теперь гадай: весь «гипертекст-2008» таков, как шорт-лист? Или острый социальный слух старших разобрал в хоре эти голоса?
В шорт-листе-2008 пятнадцать нерифмованных текстов. Из них о детдомах и колониях два. О более сложных формах безотцовщины — восемь. О беженцах, переселенцах, тихих мучениках «временной трудовой миграции» — четыре.
Еще один — о чеченской войне (условной, как «морской бой»). Штуки четыре — о мафии (условной, как «казаки-разбойники»). О столичной наркологической клинике — один. О губернской психушке — один. О Госдуме — один (записки юного референта).
Новые формы, кажется, Треплеву-2008 не нужны. Он — реалист сурового стиля.
«Проза поэта», гротеск, мифический реализм — не у дел. Самая длительная историческая память — до отца и деда. Почти нет «путевых картин» (хотя этому поколению мир вроде как открыт).
Стилистическая доминанта? Есть. И четкая. Это проза тех, кто вырос в руинах.
«Молодой русский мир» мучительно неблагообразен. Окраины Москвы, Челябинск, Казань, город Алатырь на реке Бездна, эмигрантские вонхаймы в Германии, райцентры Казахстана без газа и без воды — всюду примерно одно. (Что, видимо, и формирует единую литературную школу.) Привокзальная растоптанная грязь, ларьки с шаурмой, ветхость стен и библиотечных книжек, крик бабок и пьяное добродушие дедков, Курт Кобейн и Джек Керуак в помраченном разуме, гром «дискачей», готы и гопники, золотые зубы и юбки «под леопарда», ржавая зеленая радуга во дворе детского садика, шприцы и синие презервативы в замусоренной траве.
«Концерт назначен на 21.00. В зачине некие «Ацкий насМОРГ» и «Дитя гнева»! …Еду, еду. У кондукторши на куртке надпись: «Crazy girl». На спинке сиденья впереди выведено корявым почерком: «Даша. Я секси (следует номер), я супердетка. Звони». Троллейбус еле тащится, лица у пассажиров обреченные» (Алексей Олин «Машина памяти»).
«И они прибивали мишку гвоздями на крест, втыкали крест в кучу мусора, и фотографировали. Наташа привязывала между деревьями веревку, а Женя рыл на берегу пруда червей, и потом они вместе вешали их на прищепки и опять фотографировали. …Положили вибратор у какой-то лесной норы, направленным вовнутрь; сфоткали.
…И что странно, за Женины снимки начали платить.
Даже Витя признал.
— Черт с тобой, — сказал он, держа в руках Женины деньги. — Как-то ты все же попал. Угадал законы. Интуиция у тебя хорошая. И талант, стало быть, есть» (Сергей Красильников «Сучья кровь»).
А посреди этого живут люди. Проза двадцатилетних видит их на удивление ясно.
Матери нет дома неделю: легла на дно, скрываясь от кредиторов. Отец привел в дом двадцатилетнюю оторву — но это дело житейское, бывало хуже (Михаил Енотов «Коробочка с панорамой Варшавы»).
Немолодая училка химии уехала с Урала в Подмосковье. Там она по двенадцать часов склеивает на конвейере глянцевые журналы. И вспоминает другого «экономического мигранта», вьетнамского мальчика Фама, изгоя в ее бывшем классе. Его седую мать с тортом в руках. И полусумасшедшего от перемены мест отца (Полина Клюкина «Полухвея»).
…Двадцатилетний русский мотается по ночным задворкам Брюсселя, в слепых огнях реклам, в запахе вокзального кокса. И вспоминает отца: научного сотрудника, в начале 1990-х — сторожа, а в конце 1990-х — эмигранта на пособии со скудеющими надеждами. Отца уже нет. Ехать некуда. Но можно податься к Гале в Лилль — и дальше по Европе, без цели, от одной русской явки до другой. (Даниил Бендицкий «Шорох плоти»)
…Детдом «Клюшка», потом — колония. Преисподний быт. Но и среди воспитанников, и среди учителей выродкам противостоят люди. И учительница литературы, хромая Матильда, правит рукопись мальчика. Ее сын тоже писал — пока не погиб в Афганистане (Егор Молданов «Трудный возраст»).
Среди «авторов до 25», попавших в шорт-лист, никто не поет под караоке больших русских писателей. («Явных влияний» настолько нет — словно это поколение никого не читало взахлеб. Ну никогошеньки! Ни Лескова, ни Сорокина.) С традицией тут выходит так же, как с предметным миром «одной шестой»: стены столь разрушены, что их можно не брать в расчет… язык тоже… Но воздух — воздух почему-то остался.
Оттого мальчишка, жесткий, как колодка Dr.Martens, но все-таки отдавший мелочь странному пьяному старику на пустыре, — вдруг чувствует, какая у старика «холодная, холодная, ужасно холодная, шершавая, усталая, мозолистая рука».
А старик вдруг пропадает из глаз на пустыре, как Никола Милостивый в ночном поле в русских житийных «чудесах». Каковых «чудес» автор повести «Сучья кровь», видимо, не читал ни при какой погоде. Да дело, похоже, не в том. Дело в воздухе.
Повести Оксаны Барышевой «По ту и по эту сторону Рыскулова» не подберу прямых отечественных аналогов. По твердости тона она больше напоминает Диккенса.
Тот же возраст — 22 года. Те же руины мира, и родительской семьи, и благополучного когда-то городка в Северном Казахстане. Те же страшные дыры съемных квартир, гром расхлябанных автобусов, семидневная рабочая неделя в двух местах, рык издыхающего коммунального холодильника в ночи. И 22-летний муж Шунечка. И тощий бело-рыжий котенок Кузя, подобранный на помойке.
И редкий по внутренней силе монолог: все это — мое. Здесь мой дом, моя семья, мой муж Шунечка, мой криволапый, слабенький уличный котенок. Здесь — краеугольный камень. На этом месте я буду строить жизнь, очаг, счастье.
Это героическое примирение с миром, эта решимость добыть вещество счастья из предлагаемых обстоятельств (описанных жестко и честно) — дорогого стоит.
Номинацию «Поэзия» в социологию не впряжешь. Но состав воздуха она определяет лучше прочих. В стихах «дебютанта» Андрея Егорова — то же время. Те же лица. То же российское поколение полусирот, закаленное, как булат, на семи ветрах.
шла Саша по шоссе и сосала сушку
шла Саша по шоссе грея телом
нательный крестик
и ладанку с частицей мощей святого
Стефана <…>
шла Саша по шоссе из питера в выборг
сбежав от злой мачехи и ее вредных дочек
препоясавшись полынью по голому телу
под майкой
как учила мама когда еще была мама
шла Саша по шоссе в короткой стрижке
седые прядки
девятнадцати лет пережить
предпоследний и предпредпоследний
страх от такого смеется и мужики
седеют
шла Саша по шоссе и что-то
в уме считала
на лето найду работу сниму квартиру
тетка и слова не скажет но у нее же
своих четверо в полуторке куда еще
шла Саша по шоссе камо грядеши Саша
спрашивал временами дюжий ангел
за правым плечиком...
…Закаленное, еще раз говорю, идет поколение. Плод смутных 1990-х.
Твердый. Зеленый. Горький.
Досье
11 декабря премии «Дебют»-2008 вручены. В номинациях «Крупная проза» и «Молодой русский мир» — Сергей Красильников, повесть «Сучья кровь». «Малая проза» — Михаил Енотов. «Поэзия» — Андрей Егоров. В номинации «Драма» победила Ярослава Пулинович с пьесой «Наташина мечта», в «Киносценариях» — Дарья Грацинович, в «Эссеистике» — Александр Мантлевич. «Трудный возраст» Егора Молданова награжден премией «За мужество в литературе».
