Затрещит домофон: «Спилберга вызывали?».
Обыватель думает, что съемки — нечто увлекательно-романтическое. На самом деле… В коридор тонким ручейком деликатно просачиваются люди. Все больше. Человек двадцать. Постепенно этот потоп заполоняет дом, включая лестничную клетку на верхнем этаже. Так как предыдущую сцену снимали на кладбище, а киношники — люди, ко всему готовые, то одеты они на зимовку. Постепенно из утепленных комбинезонов, штанов и курток вырастает целая гора. А уж несут аппаратуру. «Светики» — свою, прокладывают рельсы из проводов (где тут розеточки?), звуковики обживают отдельный угол, раскрывая чемоданчики с компьютерными устройствами, налаживают микрофоны, что-то в них шепчут и внезапно дико вскрикивают.
В комнате непререкаемо властвуют режиссер Сергей Мокрицкий и оператор Алишер Хамидходжаев. С наполеоновской серьезностью они решают: стоит ли передвигать мебель; как и чем «обжить» шкаф и стол; где будут источники света; как выстроить мизансцену. По их приказу бутафоры мгновенно и беззвучно заполняют комнату «приметами» жизни героев (черт, неужели стакан с подстаканником забыли?).
А в это время… В детской комнате уже гримируют актеров. Лия Ахеджакова и Игорь Ясулович играют супружескую пару со стажем. Словно библейская Сарра, ее героиня, 70-летняя Виктория, неожиданно заявляет мужу, что беременна, у нее даже справка есть.
Режиссерский дебют известного оператора Сергея Мокрицкого «4 возраста любви» состоит из новелл, каждая из которых связана не только с определенным временем года, но и отдаленно перекликается с одним из сюжетов Вечной книги. «Адам и Ева», «Рахиль и Лия», «Сарра и Авраам», «Владимир и Алексей»…
…За обеденным столом художник Валерий Архипов не спеша разбирает фотографии. На них молодые Ахеджакова и Ясулович. Сейчас эти фото войдут в кадр вместе с красным бархатным альбомом.
Ахеджакова не хочет укладываться на диван, устраивается с ногами в кресле, укрывшись пледом. Проговаривая текст, нащупывает интонацию, смысл, движение… (Ясуловичу): «Ты бы кричал: «Не смей называть меня индюком!». А я прямо так, в тапочках, уходила бы из комнаты. — Изменившемуся в лице режиссеру: — Что? Мне нельзя уходить?!».
Ахеджакова: «Не понимаю, зачем эта фраза «Я никогда не умру»? Как это можно сказать? Если только я 10 лет прикована к постели... В гневе. А здесь… Люди прожили бок о бок целый век. Глядя на фотографии, вспоминают вехи своей судьбы, жизни вокруг. Коллективизация. Потом война. Потом сажали. Потом демократизация. Потом… снова сажают. Мы всю жизнь проживаем с этими фото. Вглядываемся: было что-то — не было?».
Оператор Алишер Хамидходжаев (среди его работ «Четыре», «Завещание Ленина», «977») велит помощникам приклеить к люстре длинные бумажки: «Они будут шевелиться, по стене блики побегут светопятнами».
Костюмер (режиссеру): «Утверждаете костюм?». На Ахеджаковой китайская байковая ночная рубашка в мелкий цветочек и тапочки… «Нет, эти тапочки — какие-то больничные, дайте что-нибудь подомашней. Тапочки — в кадре».
Ясулович в клетчатой рубашке и синей вязаной расстегнутой кофте. Сидит за пишущей машинкой: его герой восстанавливает историю управления «Спецстройкоммуникаций», которому отдал жизнь. Уже дошел до 98-й страницы. Все время пытается читать эту казенную поэму жене…
Ахеджакова (режиссеру): «Что-то после библейской Сарры я не слышала, чтобы кто-то беременел в 90 лет. — Ясуловичу: — Смотри, Игорек, теперь у нас есть общие фотографии. Я вот так тебе буду их показывать… Нет, мне твоего лица не хватает. Можешь на словах «надутый индюк» резко обернуться и посмотреть сюда, на меня?».
Режиссер категорически возражает, объясняя, что у героев в этой сцене практически нет контакта. Это два монолога…
…Сцена не получается. Снова и снова… «Скучно! — с нарастающим, словно далекая гроза, напряжением твердит Ахеджакова: — Скучно и неудобно». Вдруг она срывается с кресла, бросает плед на пол. Пристраивается спиной к стулу, на котором сидит Ясулович: «Игорек, ну-ка, читай снова эту гадость про «Спецстройкоммуникации».
«Тишина! Мотор!»
Она: «Как я на этой фотографии на маму похожа. Смотри, с каждым годом все больше и больше…». Тянет фотографию куда-то наверх, к нему, слезы накрапывают на цветочки китайской рубашки… Он (пропуская ее слова, подчеркнуто сухо): «Можно продолжать?».
«Снято!»
Режиссер восторгается Ахеджаковой.
Ахеджакова (режиссеру): «Ой, Сергей Евгеньевич. Я прям вас боюсь. Зачем вы меня так хвалите?».
У нее на коленях огромный бархатный альбом. Вокруг рассыпаны старые фото. Их совместная жизнь, разобранная на кадры. «Слушайте, можно я немного отсебятины добавлю?»
«Тишина! Мотор!»
Она: «Помнишь, как к этой… Элке Красновицкой в Тверь ездили?». Ясулович, не выдержав, поворачивается…
Режиссер: «Стоп!.. Вы снова вступаете в диалог. Прошу вас помнить: контакта нет! И тише. Нейтральней. Почти шепотом. Не цепляйтесь друг к другу».
Галя Устименко, опытный гример, сидит на коленях перед Ахеджаковой. Промокает влажными салфетками слезы. Кисточками подправляет невидимый грим.
Звуковики уже склонили жирафьи микрофоны над головами актеров.
Режиссер голосом Кашпировского настраивает актеров: «Сейчас все будет! Я уверен! — И уже шепотом: — Мотор!». Неделикатная «хлопушка» выкрикивает номер дубля и хлопает перед лицом актрисы… Но Ахеджакову уже не сбить. Ее здесь нет. Она вся там, в воспоминаниях, запечатленных на фото и материализованных в слезах: «А помнишь, как ты напился… переоделся во все женское… как было весело… когда же… ты разлюбил меня? когда мы получили эту квартиру? или когда тебя не назначили завотделом? когда ты превратился в надутого индюка?».
Дубль снят. Он — лучший. Сразу проверка фокуса: «Коля, обтиратор проверни!». Алишер просит актрису поднять фотографии ближе к лицу, чтобы солнечные зайчики от них побежали по коже… На фото они — вместе. Смеются. Там есть «контакт».
Помощник оператора, опытная Любовь Михайловна Елян, следит за фокусом, объясняет: «Если я ошибусь на сантиметр, весь материал окажется в браке». Она не ошибется, работала с классиками: Лебешевым, Беркеши.
В перерыве пьем с Игорем Николаевичем Ясуловичем чай из стаканов в подстаканниках. Он мне сочувствует:
— Конечно, съемки — стихийное бедствие. Да я вижу, вас уж и так заливали? Когда мы жили на Мархлевского, у нас тоже снимали кино. Я и сам снимал — у нас очень красивая панорама открывалась в окне… пока эти, которым все мало, не застроили горизонт. Дело в том, что во время киносъемки никогда не поймешь: каким будет результат. «Щит и меч» мы снимали без амбиций, и прошла картина тихо. А ведь она осталась, ее смотрят. Были и другие фильмы без ожидаемого зрительского ажиотажа. Но за них и сейчас не стыдно.
Помню, мы снимали «Ехали в трамвае Ильф и Петров». Наша новелла начиналась с длинного прохода Ольги Гобзевой по коридору. Я играл скульптора, открывал дверь, но не пускал ее. Она просилась, и я давал ей билет в кино. Все вроде было правильно, все мельчайшие детали продуманы. А не получается… Сняли несколько дублей. Разъехались в совершенно подавленном настроении. На следующий день собрались смотреть материал. Черно-белую пленку проявляют быстро. Вдруг видим: на экране все зажило, задышало. Проход Ольги по коридору — восхитительная живая графика, воздушная игра светотени. Конечно, Рерберг — изумительный оператор. Но и сам съемочный процесс — чистая химия…
Спрашиваю Лию Меджидовну Ахеджакову, любит ли она работать с дебютантами. Почему согласилась сниматься сначала у Кирилла Серебренникова, теперь у Сергея Мокрицкого.
— Кирилла я знала уже давно. И потом, видите ли, судьба на кого-то сама наводит. Но ведь, признаюсь, и с молодыми у меня были проколы. Еще какие. Когда я бросалась на такой, как мне казалось, крутой авангард. Что-то новое, эдакое, свежее. А оказывалось, что оно только свежее, не более того. Никакой глубины, внутренней мысли, силы, открытий.
— Это замечание не касается Серебренникова?
— Безусловно. За ним вообще актеры, сами видите, бегают, как за девушкой. Куда он, туда и мы. Поманит только пальчиком… А здесь… Меня уговорила продюсер Наташа Мокрицкая. Сценарий мне как-то не очень. Поначалу я и отказывалась. Через полгода позвонили, сказали: «Режиссер — Мокрицкий», тот самый, который (оператор фильма) «Изображая жертву». Партнер — Ясулович, с ним мы дружим с тех пор, как окончили он — ВГИК, а я — ГИТИС. И друзья у нас все общие. Я ему, Игоречку, бесконечно доверяю.
— Для актера это настоящее везение. Играя близких людей, вам не надо искать обманные хитрости, способы пристройки друг к другу.
— Что вы, я его обожаю. У нас просто нет точек несоприкосновений. Его семью очень люблю. У меня такой «абсолютный» партнер еще только один. Алик Филозов. Когда не надо ничего разжевывать. Все понятно без лишних слов. Слова ведь актеру только мешают.
— Вы отказались от изначальной драматургической идеи вашей роли, от возможности чуда… Как я поняла, вы играете пару, в жизни которой что-то разладилось. Непонятно даже, что. И вот они пытаются сохранить-восстановить эту хрупкую связь, стертую годами, бытом…
— Ну конечно, когда уже любовь превращается в привычку и боязнь лишиться друг друга. Чтобы только вместе. Лишь бы не потерять близкого человека. И все претензии какие-то — уходящие в века… 50-е… 60-е… Где то время? А обиды, они остались. Даже незначительные — живучие…
— Эти претензии, возможно, уже не друг к другу. А к прошлому, которое обманывало, манило надеждами. Нереализованными. Несостоявшимися. Несбывшимися.
— Да-да, а объединяет целая жизнь. Превращает в неразлучников… Тут и мои личные ощущения от жизни мамы и папы… такие трагические. Они тоже неразлучники. Тут и боль, и боязнь утраты. Не только близкого человека. Еще радости. Радости-то, они уходят. Я уже чувствую в своем возрасте, что все меньше и меньше тех радостей, которых можно вырвать из потока жизни. Когда можешь себе позволить такую выходку: «Я беременна… У нас будет ребенок…». Да это сдвиг какой-то!
— Но иногда в жизни людям нужна какая-то встряска, чтобы увидеть, почувствовать: они — живые.
— Вот сегодня мы снимали на кладбище. Подобные визиты иногда заставляют человека собраться, понять, что он теряет и кого. И скольких. И что впереди уже почти ничего не остается. Там — больше, чем — тут. И ты готов прокричать миру, что еще жив. И я так подумала: «Пусть у зрителя останется мысль: наверное, выдумала она все».
— Или пусть зритель задастся вопросом?
— Во всяком случае, не думаю, что происходящее с нашими героями надо относить к чуду. Для этих людей уже нет чудес. Чудо только одно. Что они пока вместе. Чудо в самой жизни. В способности найти в себе силы пожалеть друг друга. Поплакать. Вместе. Потому что одному очень страшно…
P.S. В других новеллах картины «Четыре возраста любви» можно увидеть (если смотреть внимательно) наших авторов и друзей: Игоря Иртеньева, Аллу Боссарт, Андрея Бильжо.
