Еще в бытность свою рязанским вице-губернатором Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин как-то заметил: «Суровость российских законов компенсируется необязательностью их исполнения». Правило это неукоснительно соблюдается и в наши дни.
Вот есть, к примеру, в российском государстве наивысший гриф секретности. Называется он «Особой важности», «ОВ», а для разъяснения связанных с ним ограничений его на жаргоне ласково кличут «Перед прочтением — съесть». И действительно, пользоваться помеченными «ОВ» документами очень затруднительно — достаточно уже одного того, что, по-хорошему, их вообще-то и читать-то можно только в помещениях, лишенных окон (чтоб никто не подсмотрел, а вы ничего наружу не выбросили) и желательно расположенных в подземных этажах, чтобы связь с пространством уж точно была только через запертую за вами дверь. В общем — «Перед прочтением — съесть». Так и правда проще будет.
Ну так вот, расследуя возбужденное против меня уголовное дело №52, калужские следователи ФСБ умудрились обнаружить в собранных мной газетных обзорах сведения «особой важности». Все дело было моментально засекречено — и на всех двенадцати его томах появились соответствующие грифы. А потом настало время мне перед передачей дела в суд знакомиться с собранными следствием материалами. Ознакомление шло бодро, каждый день рано утром меня везли в Управление ФСБ — и я читал, читал и читал.
И вот однажды, часов так в восемь утра, меня привозят к следственному отделению, отпирают обычный замок, жмут на кнопки замка кодового (их, по переданной мне чекистами изустной легенде Калужского управления НКВД — КГБ — ФСБ, касались еще пальцы самого Лаврентия Палыча Берия), а там… Собственно, ничего особенного там не происходит — просто идет уборка. Двери всех кабинетов раскрыты настежь, в одном из кабинетов на столе лежат все двенадцать светло-зеленых томов моего уголовного дела (следователи даже не удосужились тома на ночь в сейф убрать — ну и что, что «ОВ»!), а вокруг стола ширкает шваброй — тряпкой по полу старенькая уборщица. И хотя я вполне готов допустить, что уборщица эта не простая, а почетный чекист и капитан с сорокалетним стажем службы в НКВД и КГБ, все равно влажное шлепанье тряпки вокруг стола с разложенными на нем томами «Особой важности» — это выглядело как-то… В общем, мне показалось, что это можно назвать не совсем надлежащим исполнением инструкций об охране секретов. А чекисты остались на удивление спокойными.
Как и московский следователь капитан П. Ему мое дело передали из Калуги — приложив к томам (их за время суда стало уже 24) еще и 200 страниц документов — не объединенных в том, но тоже снабженных грифом «ОВ». Капитан по описи дело принял вместе с «овэшными» страницами, положил в сейф, познакомил меня с описью — а когда мне вновь потребовалось знакомиться со всеми материалами, нужных мне двухсот страниц в сейфе не оказалось. Сколько я ни писал ходатайств, а почитать эти странички так и не смог. И главное, капитан сохранял прямо-таки олимпийское спокойствие — ну нет двухсот страниц, и не надо. Они их что, для безопасности и правда съели? И никто капитана не ругал — наоборот, даже майором его сделали.
Еще был случай. Несколько лет в середине 90-х мы — несколько авторов под руководством Павла Подвига — писали книгу «Стратегическое ядерное вооружение России». Понятно, что при таком названии фээсбэшники не могли оставить рукопись без внимания — так что весь последний год работы прошел в режиме исполнения цензурных требований Минобороны, Минатома и ФСБ. Соответствующий офицер ФСБ каждые две недели, как по часам, забирал на проверку весь текст книги (неважно, были за это время наши правки или нет) — так что когда в ноябре 98-го книга была наконец отпечатана и представлена на презентации, мы абсолютно точно знали, что у ФСБ к нам по книге никаких претензий нет.
А потом мне в октябре 99-го вдруг предъявляют обвинение в государственной измене за передачу иностранцам вошедшей в книгу моей статьи, которую фээсбэшники называют «совершенно секретной»! Хранящуюся у Паши Подвига часть тиража изымают, но из продажи в «Доме военной книги» на Садовом кольце не убирают (почему бы это?), и начинают расследовать. После происходят и вовсе странные вещи. Когда Калужский облсуд отказался осудить меня на основании того, что не понимает, в чем меня обвиняют, чекисты вернули Паше изъятые книги, сняв все ограничения на их распространение. А меня за передачу пресловутой статьи из книги осудили в Москве на пятнадцать лет.
Подобную ситуацию коллеги фээсбэшных следователей — братья Колобки — хорошо охарактеризовали словами: «Или что-то случилось, или одно из двух». И в самом деле — тут либо ФСБ совершенно неподобающим образом хранит секреты и суровость российских законов продолжает чем-то там компенсироваться. Либо чекисты напутали с установлением секретности. Либо же полностью справедливо сказанное Эдвардом Радзинским: «В России все секретно — и ничего не тайна».
Игорь Сутягин
Об авторе
Игорь Сутягин, заведующий сектором военно-технической и военно-экономической политики отдела военно-политических исследований Института США и Канады РАН. В октябре 1999 года Игоря Сутягина арестовали по обвинению в разглашении гостайны. Несмотря на скандалы, которыми сопровождался процесс, и на противоречивость доказательств вины Сутягина, Московский городской суд в 2004 году осудил ученого на 15 лет колонии строгого режима за государственную измену. В апреле 2004 года международная правозащитная организация Amnesty International объявила Игоря Сутягина узником совести.
