В «Знаке» полагалось держать марку. Главный редактор Валентин полагал, что отдел культуры должен быть концептуальным и продвинутым, а коммерческий директор Рафаил — что он должен привлекать массового читателя. Они никак не могли нащупать баланс между концептуальностью и массовостью, а когда его нащупали, моими главными героями оказались Владимир Сорокин, Кирилл Ганин, Андрей Житинкин и издательство «Ад Маргинем». Между делом я писала в соседние отделы образования и науки, которые тоже никак не могли найти компромисс: в одном из них здравому смыслу противоречил рекламодатель, в другом — ученые, взыскующие научной добросовестности. Журналисты переписывали их несъедобные реплики простым языком, ученые кричали, что они невежды, и требовали все вернуть назад. А над схваткой стояли коммерческий директор и главный редактор и предлагали ценные указания. «Поскандальнее», — требовал коммерческий директор. «Поумнее», — брюзжал главный. «Побольше гадостей», — требовал один. «Побольше стиля», — требовал другой.
Затем оба сливались в экстазе, требуя больше эротики, больше движения, больше жизни, гадства, сволочизма, чтобы все дрожали, чтобы уважали, чтобы понимали, какие мы раскованные, умные, злые…
«Что вы планируете на следующий номер?» — спрашивал Валентин. «Я… я… беседу с переводчиком испанской литературы…» — «А что-нибудь поактуальнее?» — «Почему физичка такая злая? — думала я и говорила вслух: — Выставка в Доме фотографии. Новое кино. Обзор молодой английской прозы». «Кому это нужно? — кричал Рафаил. — Эти переводчики, эти выставки, эта беллетристика, где жизнь, где движение, где скандал?»
Валентин загорался идеей. «Надо написать про культуру кофеен», — говорил он. «И собрать с них всех рекламу», — подпевал Рафаил. «Написать надо компетентно и взвешенно», — говорил Валентин. «Но не ругать», — говорил Рафаил.
Я отключалась, вспоминая, как две головы великана Блендербора в сказке ругаются: изжарить! нет, сварить! нет, изжарить! нет, сварить!
«В общем, я думаю, нам надо ориентироваться на продвинутого читателя», — поджав губы, резюмировал Валентин. «Наш читатель — выпускник РГГУ, завсегдатай ОГИ… У нас не должно быть ханжества, — говорил Рафаил, — наш читатель — продвинутый». «Наш читатель хочет знать две вещи: как заработать деньги и как их со вкусом потратить», — дополнял Валентин.
Каждый, похоже, имел в виду себя.
«Напишите про свинг-вечеринки», — вдруг в один голос восклицали оба. «О господи!» — говорила я. «Ну это же не значит, что мы всех призываем участвовать в свинг-вечеринках», — опять поджимал губы Валентин. «Но это все прочитают», — вставлял Рафаил. «Написать можно по-разному, вы можете относиться к этому как угодно, для журналиста нет запретных тем», — хмурился Валентин. «Сходите и напишите», — припечатывал Рафаил. «Нет, — упиралась я, апеллируя к разуму Рафаила. — У нас серьезные рекламодатели, они будут недовольны». — «Я думаю, что это проблемы отдела рекламы, — ставил меня на место Валентин. — И пришлите мне примерный план на следующие полгода». «И мне», — кричал в мою опечаленную спину Рафаил.
На следующей неделе мне приносили статью внештатницы о свинг-вечеринках: «Светло-волосая вагнереанская валькирия в провокативной блузке от Sonia Riekel»…
— Отредактируйте, пожалуйста, — цедил главный, — и поставьте в номер.
— Здесь почти в каждом слове ошибка! — кричала я.
— И напомните фотоотделу, чтобы поторопились со съемкой, — заключал он, не слушая.
На следующий день после выхода номера половина рекламодателей, считающих себя солидными, грозилась разорвать контракты. Рекламный отдел рыдал у телефонов. Рафаил ходил над ними черной тучей и обещал каждого оштрафовать на сто долларов, если хоть один контракт будет разорван. «Вы должны уметь отстоять политику своего издания, — вопил Валентин, — и объяснить вашим идиотам, чтобы они не лезли не в свое дело».
На следующей неделе собирали четыре креативных совещания, где я уже предпочитала молчать и рисовать в ежедневнике зайчиков. «Изжарить», — требовал Валентин. «Сварить», — настаивал Рафаил. «А если потушить», — предлагала редактор отдела общества Тамарка. «Нет, нет, только с белым сливочным соусом», — убеждал выпускающий редактор Гера, он же автор ресторанных обзоров, которые делал из бескорыстной любви к кулинарному искусству. Обзоры были знамениты предложениями в пять-шесть вордовских строк каждое и упоительными оборотами: «телятина оставляет стойкое и беспричинное земляничное послевкусие».
Стодолларовый штраф был самой популярной мерой дисциплинарного воздействия в «Знаке». Приказы о штрафах торжественно вывешивались на доску в коридоре и рассылались по внутренней сети, чтобы никто не остался неосведомленным о новой карательной акции.
Меня последний раз оштрафовали в прошлом месяце. За правку в подписанной полосе. Писатель в пятый раз перечитал текст интервью и осознал, что весь второй абзац сверху надо исключить, исключить немедленно, это немыслимо, это бездарно от начала до конца, я не мог так сказать, вы передернули мою мысль, я всю ночь не спал! Можно было отовраться: мол, правка уже невозможна. Но она была возможна, вру я неубедительно, и очень уж он горевал. Я втихую упросила верстальщицу Лизу внести правку. Полосу вывели, подписали, незаметно положили на место. Не учла я только Лизиной неврастении. Когда Рафаил пришел со срочной переверсткой рекламных полос в десятом часу вечера, она не выдержала. «И ходят, и ходят, — вопила истерзанная труженица, — и правят, и правят, весь день правят подписанные полосы, я это уже верстала, я не буду больше переверстывать, только с санкции главного редактора!» «Как правят? Кто это правит подписанные полосы?» — ухватился Рафаил. И Лиза единым духом сдала четыре отдела и выпускающего редактора Геру в придачу. И сэкономила газете полтысячи условных единиц. Как раз потерянных из-за очередного разорванного контракта.
В минувшем декабре меня два раза разнесли на редколлегии за недостаточную стервозность. «Слишком у вас, Екатерина, благостные материалы, — выговаривал Валентин, одновременно проверяя почту в компьютере. — Так не пойдет, это не журналистская работа, — он еле шевелил губами, так ему противно было со мной разговаривать. — Вы напишите так, чтобы на вас в суд подали, тогда это будет журналистская работа, — он закурил и скучающе отвернулся к окну. — А так это сочинение для восьмого класса».
Как раз накануне он выбросил из номера сверстанное интервью с моим любимым режиссером. Причину объяснил просто: «Не наш формат». В «Трубе» интервью тоже не взяли, сказали, ну, Кать, ты чего, это для нас слишком умно. Я звонила режиссеру с извинениями: я две недели преследовала его просьбами и хотела теперь провалиться сквозь землю. Режиссер меня утешал: что вы, Катя, я отлично понимаю, в каком обществе живу.
«Нам нужен новый способ подавать ньюсмейкеров, — сказал Валентин. — В каком формате вы готовы их подать, Екатерина?» «В белом французском соусе», — предположила я.
«Разговоры о кулинарии, — оживился Валентин и сразу потух. — Нет, было, кто-то уже это делал». «Макаревич», — подсказал Рафаил. «Да, — сказал Валентин. — Екатерина, о чем вы готовы говорить с ньюсмейкерами?» «О жизни и смерти», — буркнула я, просто чтобы отвязались.
— То есть? — удивился Валентин.
— Ладно, неважно.
— Нет-нет, поясните, пожалуйста.
Отступать мне было некуда. Я прокляла свой длинный язык, закрыла ежедневник, переполненный зайчиками, и стала импровизировать:
— О мировоззрении. О целях, которые они перед собой ставят. О том, чем живут… на что надеются… что заставляет их каждый день делать то, что они делают… что думают о смерти и бессмертии…
Главный поскучнел.
— Я думаю, может быть, о стиле? — задумчиво протянул он.
Я нарисовала еще одного зайчика.
Через неделю я приехала забрать оттуда свою чашку и зарядник для телефона, договориться с Тамаркой, что она будет мне писать для «Трубы» под псевдонимом. Перекинуть на пять дискет все свои файлы, вычистить в компьютере закладки, history и cookies, переадресовать почту и выбросить накопившиеся бумаги. У меня они почему-то все время накапливаются.
— Хочешь завтра сходить пожрать? ВИП-клуб с фуршетом и шоу живых тюленей, — уныло предложила Тамарка, прикуривая новую сигарету от окурка. — Презентуют новый программный продукт.
— Добра-то, — гордо отказалась я. — У самой вон чо есть, иди сходи.
И вручила ей простыню факса с приглашением на октябренок-пати в честь выхода книги садистских частушек на политические темы. Форма одежды школьная парадная, говорилось в приглашении, аккредитация обязательна. Желательна звездочка или пионерский галстук.
— Так ведь горошницей, поди, будут кормить, — сморщилась Тамарка.
— И кипяченым молоком.
— С пенками, — Тамарка подавилась дымом.
Из коридора разнесся страшный рев Рафаила, распекавшего рекламную службу.
Спрашивайте рассказ-газету в киосках Москвы, в том числе в киоске «Новой газеты», рядом со станцией метро «Чеховская» (Страстной бульвар, 4).
