Поражает разнообразие мнений, которые по поводу общественного договора высказываются в последние месяцы. И про Великий договор, который со времени Дикого Поля существует в России. И про то, что нужно было из кармана на встрече с Медведевым достать наконец-то текст договора и положить перед президентом. И про то, что нужен пакт Монклоа — может быть, в виде круглого стола то ли с системной, то ли с бессистемной оппозицией. Когда существует такой разброс, возникает подозрение, что что-то неточно в определениях. Когда речь заходит об определенности высказываний, я всегда вспоминаю старый советский анекдот про то, как человек поймал золотую рыбку и загадывает три желания. Говорит: «Во-первых, хочу хромовые сапоги, во-вторых, хочу атласную рубаху, в-третьих, хочу быть Героем Советского Союза». И оказался человек в тот же миг в хромовых сапогах, в атласной рубахе с двумя гранатами против трех немецких танков.
Я в каком-то смысле в положении этого персонажа. Потому что, высказывая в декабре прогнозные суждения про то, что будет в условиях кризиса с текущим общественным договором в России, я не рвался в герои и не намерен был становиться объектом танковых атак. Но так получилось.
История складывалась примерно следующим образом. В декабре 2008 года на итоговой пресс-конференции Института современного развития я действительно говорил о том, что прежняя формула договора, на котором 5 лет стоял политический режим — «лояльность в обмен на стабильность», — невыполнима в условиях кризиса, который будет не столько острым, сколько длинным. Этот тезис высказывали и развивали разные авторы — Игорь Юргенс, Евгений Гонтмахер, Дмитрий Тренин, Андрей Колесников, Андрей Пионтковский.
Грянуло в начале марта. На форуме «2020» Владислав Сурков резким образом высказался против того, что великую нацию представляют как Исава, который продал первородство за чечевичную похлебку нефтедолларов, что это соблазнительно простая теория, чтобы быть верной.
Мне кажется, настало время обобщить подход, что я сегодня и попробую сделать.
Обмен ожиданиями
Начнем с определений. Общественный договор вообще-то — это не бумажка, которую нужно положить на стол президенту. Это обмен ожиданиями по поводу основных прав собственности и свободы, общественных благ и тем самым характера и структуры государства. Поэтому для людей, которые по роду своей деятельности это государство защищают, — это очень больной вопрос. Они должны высказываться по этому вопросу. Но и такие, как я, которые занимаются вопросами общественно-экономического развития, тоже не имеют возможности отступать. Потому что общественный договор ведь воздействует не только на легитимность, но и на эффективность развития.
Как раз накануне всемирного экономического кризиса вышел доклад комиссии по экономическому росту Всемирного банка. Это была довольно интересная комиссия, в которую собрали некоторое количество бывших президентов и премьеров и некоторое количество видных экономистов. И они исследовали динамику 13 стран за 25 лет — тех стран, которые показали среднегодовой темп роста не ниже 8 процентов. В выводах, которые сделала комиссия, названы пять факторов, общих для всех этих стран. Некоторые не были неожиданными — вроде макроэкономической стабильности и преимущественно рыночных способов распределения ресурсов, вложений в человеческий капитал. А вот один оказался, может быть, неожиданным. Выяснилось, что все эти страны отличаются общей чертой — там есть отчетливый общенациональный консенсус по поводу долгосрочных целей развития и издержек, инвестиций в такое развитие, например, высокой нормы накопления.
С этой точки зрения та формула договора, которая существовала последние 5 лет в России, вряд ли может похвастаться результативностью. Потому что норма накопления 19—20%, которые обеспечивала Россия в последние 5 лет, резко отличается от 30% в Индии, 40% в Китае. Так и за пределами БРИК можно оказаться!
Для нас этот спор неизбежен, так же как и для тех людей, которые озабочены легитимностью государства. Давайте разберемся с аргументами. О чем идет спор? О том, что исчерпание контракта, сложившегося в определенный политический цикл, означает определенную необходимость изменения политических институтов. Или не означает, если контракт не исчерпан, имеет резервы, имеет серьезные корни, источники. Поэтому я буду говорить о соображениях и возражениях, которые были высказаны в связи с тем, что этот путинский контракт есть продолжение реализации Великого договора, который существует в России много веков. О соображениях, что, может быть, вообще неправильно говорить о контракте определенного политического цикла. Ведь есть Конституция Российской Федерации как общественный договор. О соображении, что мы вообще неправильно понимаем, как устроен этот путинский договор. Потому что начался он не в 2003-м, а в 2000-м. И он про порядок, и в этом смысле имеет серьезные резервы и возможности. Я пройдусь по этим вопросам и попытаюсь заглянуть немного дальше, попытаюсь увидеть развилку дорог.
Поиск развилки
Начнем с идеи Великого договора. Дмитрий Орлов, историк и политолог, полагает, что еще во времена становления Русского государства под давлением враждебных сил — Литвы, Орды — сложился вертикальный контракт с закрепощенным служилым сословием, и в общем он пронизывает всю российскую историю.
Когда ему следовали, Россия была сильна, когда либерализировали, она распадалась. Сомнительны некоторые исторические аргументы, но вопрос не в этом. В контраргументах нашим ненапечатанным идеям содержались мысли, что горизонтальный контракт скорее западноевропейский, а в России этого не было. Горизонтальный контракт — это когда граждане договорились о том, что им нужно между собой, а уже потом они определяют, что им нужно от государства (а не когда граждане не могут договориться и все за них заранее решает государство, потому что больше некому — это вертикальный контракт).
Является ли социальный контракт этногеографически определенным? Есть очень слабые признаки, которые показывают, что в больших странах ценности государства несколько выше, чем в малых. Но замечу, что страны с большой территорией, такие как Индия, Канада, Австралия, демонстрируют совсем другую структуру взаимных ожиданий, чем Россия. Поэтому размер и плотность населения здесь не настолько важны. А что, во Франции во времена Людовика XIII был горизонтальный контракт? А в Германии 70 лет назад был контракт, идущий от шведских общин? Похоже, что эти схемы могут переходить друг в друга.
Я хотел бы сразу рассчитаться и с противоположным взглядом, оптимистическим, который связывает это с историческими фазами, — мол, везде когда-то был вертикальный контракт, а потом развитие истории, экономики выводит к горизонтальному контракту. Нет такой исторической закономерности.
Когда мы начинаем смотреть на сравнительную эффективность разных типов общественного договора, то не хватает статистических данных, чтобы утверждать, что демократии, основанные на горизонтальном контракте, дают больший экономический эффект. Статистика позволяет сказать, что страны, где политическая система основана на горизонтальном контракте, дают большую устойчивость развития, с меньшими издержками преодолевают обычные кризисы. Но такого, чтобы они были заведомо эффективнее, — нет. Мои коллеги по кафедре институциональной экономики МГУ недавно посчитали, как за 50 лет двигались индексы, характеризующие распространение свободы, доли горизонтального контракта. У них получилось, что происходит очень слабое расширение зоны свободы за 50 лет. Автоматического превращения одного контракта в другой не происходит, хотя не происходит и того, что общности живут по 500 лет с одним контрактом.
Два костюма
Факторы сложнее. Можно ли все-таки сказать, что влияет на формирование контракта? Можно попробовать. Нет ведь такого, что висят два костюма — и выбирают либо парламентский пиджак, либо военный мундир, а третьего не дано. Все не так. В одной Европе наблюдается колоссальное разнообразие социальных контрактов. Дело в том, что социальный контракт — это обмен ожиданиями не только по поводу прав собственности и свободы, но и по поводу производства общественных благ. А с ним все оказалось и сложнее, и проще, чем много лет считали экономисты и философы. Лет 200—300 считалось, что общественные блага производит государство, что государство — это такая естественная монополия по производству общественных благ. Этот взгляд рухнул буквально в последние 20—30 лет. Стали смотреть, кто их реально производит. Я часто ссылаюсь на прекрасную работу Рональда Коуза, который положил этому начало статьей «Маяк в экономической теории», где он показывает, что не правительство строило в Англии маяки. Их строили ассоциации судовладельцев, местные сообщества и т. д. Хайек показал, что не выжили бумажно-денежные системы, которые создавались государством, а мы пользуемся теми системами, которые рождены бизнесом в качестве системы частных расписок. Есть исследования по полицейской службе. Система национального сыска была создана частным агентством Пинкертона на рубеже XIX—XX вв. Пожарная охрана может быть добровольной, страховой и государственной.
Нет предопределенности. Оказывается, что общественные и коллективные блага могут производить очень разные субъекты. Высокая доля государства в Скандинавии совсем не означает, что конкретным производством благ занимается государство. Это может быть использование более дешевой налоговой машины, чтобы общественные организации и объединения производили общественные и коллективные блага. То же и в Нидерландах, где 17% ВВП производит некоммерческий сектор. Выбор схемы зависит от многих факторов: структуры населения, уровня доверия и т. д. Но основа разнообразия в этом. Получается, что кроме «двух костюмов» есть очень разные по периодам и странам схемы, которые связаны с тем, какие общественные блага нужны и что люди реально могут сделать сами, а для чего им нужно государство. Поэтому спрос на государство — производная от спроса на общественные блага и от способности производить их без государства. А предложение государства? Оно определяется частными выгодами и издержками тех групп, которые осуществляют эти функции государства. Причем это относится как к горизонтальному, так и к вертикальному контракту.
Две недели назад в Украине замечательный украинский экономист академик Валерий Михайлович Геец объяснял, как в демократической Украине идет расшатывание бюджетов. Каждое новое правительство говорит: «Вы правы, что надо делать секвестр бюджета, но у нас через полгода выборы, поэтому мы будем наращивать обязательства». Это частные интересы и выгоды групп, которые доминируют в политической системе. А я ему рассказывал о том, как это происходит у нас, в антикризисной политике. В системе вертикального контракта тоже есть издержки и выгоды групп. Только здесь группы борются не за электоральный ресурс, а за вполне ощутимые материальные активы. В результате чего в антикризисной программе провозглашается поддержка малого и среднего бизнеса, а реализуется поддержка государственных и крупных частных компаний. Поэтому нет в мире совершенства! Но выбор есть.
Продолжение следует
Напомним, что профессор Александр АУЗАН является президентом Института национального проекта «Общественный договор», членом Совета при президенте РФ по содействию развитию институтов гражданского общества и правам человека, заведующим кафедрой прикладной институциональной экономики МГУ.
Для «Новой газеты» А. Аузан подготовил материал на основе лекции в клубе Bilingua (проект «Публичные лекции Полит.ру»).
В 2006-м — начале 2007-го «Новая» познакомила читателей с трилогией профессора Аузана «Договор-2008», посвященной новому политическому циклу, в который Россия должна была вступить после очередных президентских выборов, и очертаниям возможного договора между обществом и властью. В начале 2008 года — с лекцией «Национальные ценности и конституционный строй», а в ноябре — с лекцией «Национальные ценности и российская модернизация: пересчет маршрута».
