В новый сборник прозы Каледина вошли восемь рассказов и повесть «Тахана мерказит». Сквозное ощущение читателя: у-у, как тут все запущено…
Тут и черт, и Гоголь ногу сломят, тут семьдесят лет перегоняли народы из Ингерманландии в Джезказган, возвращались из Афганистана «без кости в голове», лишали прихода батюшек, не желавших отпевать генсека. Тут давно райком закрыт — все ушли в запой… и кафедра закрыта, и сельпо — все ушли туда же. Тут на шести сотках ржавеют пять «Жигулей», а крен штакетника измерению не поддается.
По вышеперечисленным причинам — ясен пень — и проиграли войну.
Которую? Кто ж упомнит? Мы их разве считали?
Ясно одно: на этой Столетней войне мы воевали сами с собой. И вся толща населения — не на инвалидности, так контужена. Надгробие матери двадцать лет стоит у сына в «хрущобе»: он сам выбивает надпись из экономии, уже и пособие для камнерезов купил. Державный горностай водится под Рузой и гваздается в лужах, как тварь бездомная. Гроб ладят из стенки деревенской уборной, стол — из дверцы холодильника. Подружку сына-студента бьют поленом и голую гонят в лес: а не развратничай!
Это чувство всеобщей сбитости с толку, траекторию медленного, ленивого перекати-поля, что култыхает Колобком по колдобинам из болота на небеса… и нет ему ни бабушки, ни дедушки, ни сына-олигофрена, ни крестника, что вчера разбился на мотоцикле… это чувство (знакомое, в общем-то, каждому дорогому россиянину) — новеллы Каледина передают сильно. Даже — наводят данный менталитет. Как порчу.
За этой отмороженностью, за гангреной этического, прости господи, семейного, трудового (ха-ха!) и прочих всех кодексов — не надо ездить в садовое товарищество «Сокол», где бродят — при галстуке и в зеленых леггинсах с чужого плеча — неперспективные, как Нечерноземье, соседи и персонажи Каледина. Все ближе. Свистит, как ветер в высотных этажах. Проходит дрожью по высокоорганизованным особям.
Россия этих новелл, натурально, не единственная. Есть все ж таки и другие. Но… так много кольев выдернули с размаху из общего плетня в XX веке, что смыслы общей жизни — на ногах не держатся. Валятся, как забор. Кто потерял на этой неназванной войне руку, кто ухо, кто ступню… а вот хребет — почти все. То-то и на ногах не удерживаемся.
Это, кстати, сказалось и в поэтике книги. Выдернутые колья — сквозной, подсознательный образ сборника. Многие персонажи и сюжеты его тоже словно бы выдернуты из какого-то огромного семейного эпоса.
Хорошая, в общем, проза. Аж оторопь берет…
