— Сегодня много говорят о роли женщин в изменении характера, вектора нашей профессии, в том числе о женском военном репортаже, о новом взгляде на конфликт и ситуацию после конфликта, в котором соединяется и репортерский, и, очевидно, правозащитный подходы. Чем, на ваш взгляд, это объясняется? Почему вообще так много женщин сейчас едут в опасные командировки?
— Наверное, это так, потому что в природе женщины — защищать. Защищать простого человека, ближнего, попавшего в беду. И главным героем материалов становится здесь не армия, не политические перспективы, а рядовой человек. Женщинам генетически, мне кажется, ближе не политическая конструкция, а душа, важна конкретная судьба. Можно через судьбу человека показать всю историю, показать суть, ситуацию. И для большинства журналисток, которые приезжают в Чечню или в другую точку мира, где происходил конфликт, я уверена, важны не деньги, не известность, а что-то совсем другое. Важно знать, что кому-то смогла помочь. Это самое главное. Думаю, поэтому они и приезжали, и приезжают. Женщине, кстати, у нас легче затеряться в толпе, они менее приметны — мужчина, особенно явно европейского вида, да и не только, просто приезжий, больше выделяется, обращает на себя внимание.
— Вы по образованию — педагог, долго работали в школе. Как стали писать в газеты?
— После 1991 года. Я работала учителем истории и видела, что нигде не пишут о том, что реально происходит в республике. О том, что нам грозит. Решила написать сама, предложила газете «Голос», они долго не решались печатать, потом согласились. Писала в газету стачкома работников просвещения, с этого, наверное, началась регулярная журналистская работа. Людям не платили зарплату, это надо было прекратить, и привлечь внимание всего общества. Писала о беженцах в Ингушетии в 1998 году, об узниках фильтрационных лагерей, меня печатали и охотно заказывали материалы — говорили, что трудно найти желающих обратиться к этим темам. Главным в журналистской работе было желание защитить людей. Защищать на самом деле просто, ты точно знаешь, что нужно сделать, о чем сказать. Твои действия понятны.
Некоторое время совмещала преподавание и журналистику, потом школу оставила, подрабатывала некоторое время частными уроками. А когда начала работу в «Мемориале» — открылось отделение в Грозном, перешла туда и продолжала сотрудничать с «Грозненским рабочим» и «Голосом чеченского общества», другими изданиями. Пока не пришла в «Новую газету».
— Работа в правозащитной организации и в газете — что перевешивает? Не возникает ли противоречия?
— Я бы так не ставила вопрос, мне кажется, одно вполне дополняет другое. Тот материал, который дает работа в «Мемориале», бесценен для публикаций. Другое дело, поначалу, когда пришла в «Мемориал», была настолько переполнена фактами, драмами, что было нелегко сосредоточиться на заметке. Мне кажется, время нейтральной, беспристрастной журналистики ушло, важно поднимать вопросы о защите людей, в каждой конкретной ситуации, в этом — задача нашей работы.
В России в 19-м веке важнейшую роль играла художественная литература, она была нравственным ориентиром, воспитывала гражданские чувства, звала к сочувствию и деятельному добру. Мне кажется, сегодня, когда литература утратила во многом эту свою воспитательную функцию, эту интонацию подхватила журналистика. Она и должна воспитывать, быть камертоном, учить добру и сама питаться энергией деятельного добра, стоять на страже интересов простого человека, его прав. Чувство добра и справедливости должно присутствовать всегда.
— Всегда ли удается защитить? Многие говорят сегодня как раз о том, как трудно журналисту повлиять на ситуацию.
— На самом деле, очень многое можно изменить, говорю это прежде всего на основе собственного опыта. Да, трудно осудить коррупционера, но можно поставить вопрос о том, почему у него, скромного чиновника, такая дорогая дача, такая дорогая машина, почему он регулярно принимает решения в пользу тех или иных компаний и т. д. У нас это не является пока что аргументом для суда или отставки, но капля камень точит, и в этом — наш долг. Можно реально защитить невинно пострадавших или попавших в беду, добиться отмены приговоров, вынести вопрос на всенародное обсуждение, даже парламент — поверьте, дела, которые казались совершенно безнадежными, решались. Жизнь поддается воздействию человеческой воли, желанию восстановить справедливость. Это действительно так. Главное — не бояться. Чем больше страха, тем меньше эффективности, страх сковывает нашу волю, наше слово, душу.
— А вам самой бывало страшно?
— Да. Но это не суть. Если ты боишься испугаться, не нужно вообще заниматься этой профессией.
— Можете ли назвать ваших учителей? Примеры, которые всегда имеете в виду?
— Конкретно учителей у меня не было, это скорее собирательный образ лучшей российской журналистики эпохи перестройки. Нравилась наша журналистка Ася Басаева, ее подход, находки чисто профессиональные. Когда я начала регулярно писать, я ходила на курсы повышения мастерства для непрофессионалов, нас учили, как полагается — беспристрастности, поиску двух независимых источников и так далее. А потом я показала нашему преподавателю последнюю статью Политковской, и он сказал — тут все неправильно сделано, но это здорово, это то, что на самом деле работает… Анна, конечно, повлияла на меня, хотя я не могу ее назвать учителем. Я по-другому пишу, но с ней солидарна в том, что нужно обязательно отслеживать судьбу своих героев, например. И подругой близкой она не была. Но очень многое для меня значила, мы ровесницы, почти в один день родились, многое пережили вместе, особенно в последние годы. Честно говоря, я даже не могу вспомнить, когда мы первый раз с ней встретились и куда поехали. Так это было естественно. Вот это ее безусловное чувство добра и обостренное чувство справедливости, оно не могло не повлиять на меня. В этом плане она, конечно, была примером.
— Вы вместе ездили по республике последние годы — почти всякий раз, когда она приезжала. С ней было трудно работать?
— Она, конечно, ангелом не была. И странно, что сейчас некоторые ее такой пытаются представить. Умела очень тяжело обижаться, надолго. И ей самой было тяжело.
Помню случай — едем в район, зима, наша зима — как московская поздняя осень, то ли дождь, то ли снег, утром видим — выдают какую-то помощь, толпа людей перед маленьким окошечком, возвращаемся — то же самое. Аня выходит из машины, врывается в этот офис-сарай, ей навстречу — такой гладкий чиновник, узнал, горд, что известная журналистка к нему зашла, рассказывает какой он патриот — из Москвы приехал в этот район строить новую жизнь. Конечно, он приехал, потому что ему очень хорошую зарплату посулили, это ясно. А Анна кричит на него — как вы тут сидите в тепле, когда бедные люди мерзнут на улице, под дождем весь день, где ваша совесть? Вот такой случай, очень типичный. Я рада, что подсказала несколько адресов — адрес дома престарелых, за серию материалов о котором она получила престижную премию. Очень жалею, что не съездили в дом слепых. Это — в планах. Как и другие адреса.
— Что вы чувствовали, когда узнали о награде — премии имени Политковской?
— Прежде всего, радость, что ее дело продолжается. Важно, что имя Анны работает на защиту людей, будет работать и дальше. Премия — это на самом деле грант, я его пока что не получила, но думаю, потрачен он будет на важное и полезное дело. Премию международной организации «Хьюман райтс вотч» мы распределили между семьями погибших, теми, кто нуждался в материальной помощи. Премия Политковской должна быть направлена на важное, большое дело.
— Одна из ваших первых заметок после награды в «Новой» была посвящена возрождению национальных традиций в Чечне — точнее, тому, как восстановление республики сопровождается новыми формами фундаментализма. Как это сказывается на журналистках?
— Не так давно на дверях Дома печати у нас висела табличка — женщинам вход без платков запрещен. Я спросила у охранника — почему, и могу ли я войти без платка. Он спросил — я русская или чеченка? На самом деле, у меня папа — чеченец, а мама — русская. Я говорю — допустим, чеченка. Тогда, отвечает, без платка нельзя. А если русская? — Тогда проходи.
Вот так. Многие сотрудницы организаций, расположенных в Доме, в том числе международных, повязали платки, на всякий случай. Ну, молчать об этом я не стала. Теперь на дверях висит другое объявление — уважаемые женщины, из уважения к вайнахским традициям просьба повязать платки.
Но это же полный нонсенс! Во-первых, прямое нарушение вайнахских традиций — когда молодой человек вообще делает замечание старшей женщине, которая чужая жена, дочь, сестра, это не его дело. Во-вторых, это внедрение «традиционного духа» сверху — не что иное, как знак новой формы контроля и по сути дела лицемерия. Как на дне памяти погибших журналистов, где пели и плясали народные танцы, возлагали цветы к памятнику (совсем не в традициях, между прочим), прославляли президента, а назначенные ведущие даже не могли толком произнести имена погибших. Журналистов там почти не было! При этом опасно и другое. Последнее время студентов, школьников организованно вывозят на митинги и шествия то по случаю поддержки правящей партии, то по случаю рождения второго сына президента, они несут плакаты с портретами Путина и Кадырова, а потом дома, не таясь, крутят видеоролики, подготовленные боевиками, и восхищаются ими. Патриотизм — совершенно в другом, это святое и очень важное для человека чувство, которое несказанно извратили за последние годы — все, кому не лень.
— Многие молодые журналисты сегодня растеряны, им трудно определиться в профессии, трудно выбрать линию поведения. Честно говоря, труднее, чем нам в свое время. По крайней мере, нам было понятно, что хорошо, что стыдно, чего делать нельзя. Что бы вы посоветовали молодым?
— Молодость — это романтика, а у нас далеко не все молодые люди романтичны.
Кажется, все стало настолько материальным, духовные ценности ушли, уступили место комфорту. Но разве комфорт — это только мягкий диван? Важнее духовный комфорт — когда людям рядом с тобой хорошо. Когда ты кому-то помог. Есть радость хорошо выполненной работы, это великолепное чувство. Мне кажется, надо больше говорить об успехе тех, кто живет в гармонии с собой, кто работает честно. Когда у нас постоянно говорят об обиженных журналистах, это плохо, вырабатывает неправильный стереотип. Важно показать такого, кто добился своего, сумел исправить ситуацию, хоть немного. Нужно, чтобы о героях наших очерков и заметок не забывали, чтобы они тоже добивались успеха. Нужно говорить не только о политике, есть другие вещи, вполне конкретные. Например, хамство чиновников. Очень важная тема. Слово может работать! Я вижу не много молодых вокруг, это наша вина, я думаю, надо привлекать больше помощников, дать почувствовать, что это такое, когда ты реально помог кому-то.
Знаете, у нас все проходит под знаком войны. И ты понимаешь, что силы неравны — силы на стороне пушек, а журналист вооружен только словом. И ты видишь, что у разных людей — разные приоритеты. Газеты и люди образованные говорят, что мы боремся с сепаратизмом, с боевиками, а для жителей горных сел главное — чтобы не стреляли. Должна сказать, я законченная пацифистка, я против войны в любой форме, безоговорочно. Против того, чтобы оружие было в доме — оно обязательно выстрелит, и на самом деле никого не спасет. Пацифизм у нас непопулярен. Да и правозащита тоже. Но это не значит, что положение безнадежное. Повторяю, не раз и не два в моей практике получалось, что именно слово оказывалось более чем действенным — особенно когда соединялись голоса многих журналистов, из разных изданий, разных стран. Опыт вот этой солидарности тоже должен быть расширен, и молодым надо об этом знать.
— То есть вы, по сути, выступаете за известную по классической литературе «теорию малых дел»? Предлагаете молодым, подобно вольтеровскому Кандиду, возделывать свой сад, шаг за шагом отвоевывая пространство у сорняков?
— Наша работа — вполне конкретная, и в этом ее достоинство. Надо помнить и о другом. Если ты испугался, если ты пригнулся, тебе так кажется удобнее — помни, что твои дети будут согнуты в три погибели, или просто стоять на коленях. Сохранять достоинство — это тоже, мне кажется, профессиональное качество.
— Что бы вы пожелали журналисткам, работающим в том же, что и вы поле защиты прав человека?
— Чтобы оставались женщинами, и чтобы в жизни было все — и любовь, и дети, и много счастья.
