«Кому в Ниццу, кому в Винницу,
а кому и в задницу» (фольклор)
Обдумывая пятый, наверное, за 30 лет очерк про реставратора деревянных церквей Александра Попова, ленясь и прикидывая, как бы не сделать ему еще хуже, я прочел в «Новой» (№ 96) доклад профессора Кудрявого о конце света в электроэнергетике РФ. И вот история про друга моей юности Сашку Попова, который всю жизнь любил только бревна, отвечает и на вопрос о том, почему рушатся турбины электростанций. Почему вообще рушится все. В правительстве уже нет людей, которые понимали бы значение слова «подлинность». Раз! — 75 трупов, и нет Саяно-Шушенской ГЭС. Причина того, что нам пока видится как «кризис», — это подделка смыслов, фуфло.
Ура, он сделал это! Третий раз в жизни, потому что всякий раз это отнимает очень много сил, нервов, прелестей и самого времени жизни. Храм пророка Ильи в Цыпине (под Цыпиной горой близ Ферапонтова монастыря, объект Кирилло-Белозерского музея-заповедника) до фундамента разобран в 2003 году и заново собран в 2009-м (см. фотографии). Из федерального и Вологодского областного бюджетов за проект и реставрацию за 7 лет выплачено 33,7 млн рублей — это цена не самой дорогой квартиры в Москве (см. еще раз фотографии внимательно).
Ни один человек из администрации Вологодской области или из Министерства культуры на открытие не приехал, хотя таких памятников в России осталось уже единицы. За последние два года сгорели и рухнули четыре. После торжества пришлось ехать в арбитражный суд в Вологду: дирекция по реставрации и чему-то там взыскивает с реставраторов штраф 356 тысяч рублей «за просрочку работ». Деньги, как обычно, пришли под самый Новый год, пеню насчитали с января, при том, что те работы, на которые были выбиты эти деньги, зимой нельзя произвести в принципе. А ты что хотел, медаль получить? Один раз, в 1993-м, ему, правда, дали Государственную премию, но те времена (о временах как раз и наши размышления) быстро мелькнули и прошли. На этот раз за Цыпино вместо ордена — арбитражный иск и уголовное дело. Или два.
За семь лет жизни в Кириллове (тут самый большой в Европе монастырь, печное отопление, одна дрянная гостиница и один ресторан на весь убогий город) Попов разошелся с семьей, сошелся с другой, пересел с хорошей машины на похуже, сто раз переругался с Вологодской и Кирилловской администрациями, с Министерством культуры, отказался от десятков выгодных заказов, а те деньги, которые все-таки заработал на менее для него важных объектах, вложил в бревна Цыпиной горы и зарплату плотникам. Он основал школу, где пацаны изучают старинные, давно утраченные и по большому счету мало кому нужные ремесла, сплотил бригаду в 100 человек, из которых половина регулярно сбегает на более легкие и доходные заработки, но все-таки отреставрировал храм и много чего еще. Теперь, когда основные объемы по Цыпиной горе закрыты, спасать надо школу и уникальную бригаду. Попова, впрочем, занимают не столько люди, сколько деревяшки, но в данном нечастом случае их судьбы друг другу не противоречат.
На территории монастыря как раз очутилась самая старинная в России (1485 год) деревянная церковь, чудом сохранился и иконостас, что делает памятник вообще уникальным. Проект реставрации готов, у музея есть деньги, которые надо было перевести обязательно до 1 сентября — иначе они ушли бы в бюджет. Без всяких мотивов областной департамент охраны памятников тянул до этой даты с выдачей разрешения на реставрацию, и 29 августа, так его и не дождавшись, Попов церковь раскатал. Теперь уж ему позволят собрать ее заново, а под уголовное дело в случае чего пойдет директор музея Галина Иванова — сейчас Министерство культуры как раз рассматривает вопрос о ее увольнении (в музее она проработала 40 лет).
Другое уголовное дело о дежурных налоговых нарушениях, в центре которого находится преж-ний партнер Попова по реставрации в Цыпине, рассматривается в суде в Москве. В тюрьму может сесть другая женщина — директор фирмы, и Попов ей никак не помогает. Строго говоря, он вроде ничем и не может помочь, там на кону особняк в центре столицы, по сути, идет обычный рейдерский захват. Но если бы он стал драться за ее судьбу так же, как за судьбу старых деревяшек, может, и помог бы чем-нибудь. Но он всю жизнь любил только бревна.
К чему я все это рассказываю: это цена реставрации. Разбитые судьбы, чьи-то рухнувшие надежды и, в целом, нищета мастеров. Лишь такие вещи принимаются в уплату за подлинность. Это ее настоящая цена по жизни, а не те 33,7 млн рублей, которых даже на материалы в Цыпине не хватило бы, если покупать их в магазине.
Такова судьба мастера, но и близких ему людей. Он восстанавливает церкви, а в обычных человеческих отношениях оставляет за собой руины. В первую очередь это касается его собственной жизни, но ведь и не только его. Все на алтарь — чего? Что мы имеем за несмешную цену собственного разбитого корыта?
Тридцать лет назад, уехав из Москвы в Архангельскую область, Попов разобрал свою первую 43-метровую деревянную церковь в Верхней Уфтюге, а я сочинял свой первый очерк о нем. Работал он с бригадой из восьми освободившихся, но поднадзорных урок: больше туда никто не ехал, а эти выпивали одеколон, когда его завозили в сельпо. Однажды в Уфтюге случился бунт против тяжкого и бессмысленного, с их точки зрения, труда. Попов завел бензопилу и сказал, что сейчас всех перепилит и ему ничего не будет, так как еще на «материке» он стал членом КПСС. Получается, партбилет спас его, церковь и урок от смертоубийства, а я-то смеялся, какой из него на хрен коммунист. Еще был момент, когда церковь, разобранная до верхнего восьмерика, зашаталась под ветром, готовая рухнуть. Все бросились прочь, а Попов, наоборот, встал под стену и подпер ее плечом. Вряд ли он тогда думал о партии, скорее не знаю, о чем. Если бы она рухнула, не было бы сейчас с ним ни у кого никаких проблем. Но церковь его зауважала и выстояла.
Но и это еще не подвиг. Подвиг у него занимает в среднем семь лет: столько понадобилось на Уфтюгу, столько же на Неноксу на берегу Белого моря, где он успел разобрать и собрать только колокольню, а на остальной ансамбль ему не дали денег, еще семь лет на Цыпину гору. В промежутках: поиски объектов и денег, ругань с Министерством культуры и с РПЦ, сотрудничество с Пал Палычем Бородиным по реставрации под Москвой старинной усадьбы, но там было некомфортно, потому что работать надо было на субподряде у турок, у которых были другие приоритеты. Вот в сумме и вся жизнь архитектора — примерно 35 лет, столько-то детей и жен.
В прежние времена (1979 год) до Уфтюги, где кроме развалившейся дивной церкви был еще совхоз, добраться можно было через Котлас — километров 30 на автобусе и еще 15 — как повезет. Теперь никто не знает, что там и как живут там оставшиеся люди, а добраться, чтобы увидеть, наверное, нельзя уже никак. Я и 30 лет назад ставил перед ним этот вопрос: если все равно никто не увидит, зачем он это делает, зачем обрек себя каторге в голодной глуши, где и поговорить не с кем, где годами можно обнимать только бревна? В то время еще перед ним открывались все горизонты очень аристократической архитектурной карьеры.
В ответ Попов рассказывал про рубку венцов «в лапу» и показывал ржавый топор ХVIII века, найденный при раскопках возле церкви. Штука в том, что в ХVIII веке топоры ковали по-разному в разных деревнях и в разные десятилетия, и секрет реставрации заключается в том, чтобы всякий раз откопать именно в этом месте именно такой топор, восстановить его индивидуальность, заново выковать, и им уж потом только рубить. И, боже упаси, никакой бензопилы, а иначе это будет (самое страшное ругательство в его привычных к мату устах) — НОВОДЕЛ.
Эта линия на подлинность и есть, наверное, единственная прямая в его жизни на фоне многих других кривых, но зато она-то уж есть и не прерывается ни разу. Она-то и приводит его в противоречие с действительностью, и чем дальше, тем больше. Мало кто (чем дальше, тем меньше) понимает, зачем эти титанические на фоне технического прогресса усилия. Пока Попов семь лет разбирал и собирал очередную свою невесть где торчащую деревяшку, в центре Москвы муляж храма Христа Спасителя из бетона отлили, наверное, за год. Это древнее зодчество — оно же все какое-то кривое, а мы сделаем прямо, по современным технологиям. А ну глянь, какой! Лучше настоящего! Крепче, дешевле (разумеется, если цену брать относительно). Но что-то не так в невидимой глубине предмета, пропала душа.
Подлинность — это ведь из области нематериального, невидимого, при известном уровне воспитания оно понятно и само по себе, но словами трудно объяснить. Зря, кстати, думать, что «нынешняя молодежь этого уже не понимает». Они просто формулируют то же самое непривычными для старой культуры словами: «Не торкает, не вставляет». Вроде та же самая голограмма — ан, нет, «не вставляет».
Например, почему человек не хочет платить деньги за пение «под фанеру»? Та же самая певица на концерте разевает рот, те же песни из динамика — но нет, не то. Что не так в джинсах Levi’s, которые сшиты в Китае? Они могут быть и крепче, и дешевле — а что не так, почему всякий хочет, чтобы они были сшиты в Америке? Лейбл на нашей заднице — маленькая ложь, она была бы вполне невинной, если бы не приучала исподволь к мысли, что верить нельзя никому и ни во что вообще. Тут начинается расхождение смыслов, которое терпимо лишь до определенных границ, как трещина в сознании. Если она небольшая, это рефлексия, в чем-то и полезная, а если растет, это смерть культурного сознания, шизофрения.
Раздвоение смыслов особенно болезненно в культуре, хотя, собственно, именно только в культуре оно и бывает. В действительно хорошем музее не очень хорошая копия читается как подлинник, а подлинник за миллион долларов на стене у вора из таможни все равно будет выглядеть как фуфло. Есть какие-то подлинные вещи, их всегда немного, и есть, на современном философском языке, симулякры. Здесь невидимое становится различимо лишь где-то глубоко, в генезисе, еще на уровне замысла. И есть люди, которым различать эти вещи не дано, они как дальтоники.
На фоне вот этой трещины, расширяющейся в нашем мировом сознании, но в российском, как обычно исторически, как-то по-особенному и дико, становится чуть-чуть понятно, на что потратил жизнь реставратор Попов. Новодел опасен не сам по себе, а тем, что он претендует на звание подлинника, и тогда подменяются смыслы. Новодельными церквами, как бы отреставрированными и совсем новыми, деревянными и каменными, уставлена за последние годы вся Россия, их число уже, наверное, превышает число последовательных христиан в этой стране. Для массы новодельного гламура не всем пока очевидная подлинность неудобна, она вопиет всякие фундаментальные вопросы. Зачем храм Христа Спасителя из бетона вместо того, чтобы накормить старух? Зачем Ему внутри зал с невообразимой арендной платой, когда и где Он об этом просил? Зачем Олимпиада в Сочи, если закрываются школы, нищенствуют больницы, горят как свечки богадельни? Не об экономике речь, а только о смыслах, о приличиях, но не знающая приличий экономика не будет ни осмысленной, ни эффективной, тут и жуткая тайна взбесившихся турбин.
И это все тоже вопросы подлинности, начиная с мотивов и лишь заканчивая их воплощениями в неких конечных продуктах, домах и вещах. А ответ на них един и, в общем, довольно простой и суровый: это все фуфло.
Вернемся в Кириллов, а то уж мы далеко забрались. 30 лет Попов брал на горло Министерство культуры и выколачивал деньги из областных бюджетов (вологодского губернатора, пока он его наконец не сдал в этом году, он, кстати, ценил как редкого небезразличного человека). На реставрацию (если речь не о новоделе в Кремле или о показухе в Коломенском) денег щедро никогда не давали, но еще живы были во власти люди, понимающие ее значение, поэтому ценой бесценного времени реставрации он какие-то деньги все-таки добывал.
Из года в год начиная с конца 90-х происходило это по одному и тому же сценарию под названием «Тендер». Вот, кстати, что пишет профессор Кудрявый (см. «Новую газету», № 96) о том же самом в электроэнергетике: «…Тендеры производятся в условиях, когда на рынке нет избыточности предложения от компаний, имеющих опытных специалистов. Приоритет минимальных цен при тендерах — не что иное, как провокация приписок (ну и взяток.— Л. Н.). В электроэнергетике важно знать историю предыдущих ремонтов, что нельзя обеспечить при смене подрядчиков…» — и так далее. Все это можно перенести и на реставрацию, механизмы воровства и просто имманентного государству идиотизма идентичны.
Из года в год Попов сам писал условия тендеров, чтобы затем получить их как бы свыше из министерства (никто другой его объектов и не знал), сам выигрывал их, убивая месяцы на бумажную волокиту. Хорошо, если тендер проводится весной, тогда суммы по расценкам, действующим, по сути, с 1924 года, будут пересчитаны с коэффициентом инфляции к концу лета, а деньги придут на счет где-то к концу года. Пока тянется «тендер», работы уже ведутся на собственные средства, на свой страх и риск, еще одним путем является составление фиктивных актов о приемке работ, но это уголовщина. Прокурор, приезжавший к Попову в 2007 году по наводке «конкурирующих фирм» (о них ниже), только руками развел, когда ему был представлен журнал наблюдения: там поденно была учтена каждая доска. Главный же риск в том, что тендер по уже «раскрытому», беззащитному, в том числе против непогоды, объекту может выиграть невесть откуда свалившаяся «фирма», если у нее есть лицензия на производство реставрационных работ.
Согласно докладу, который Попов сделал этим летом на коллегии Министерства культуры, таких лицензий людям, чьи фамилии никому ничего не говорят в очень специальном деле реставрации старинной архитектуры, министерством же розданы многие десятки. Это все подставные кормушки для снятия откатов. Конечно, тут не самые великие воры — великие работают на других стройках века, но всякий тырит, где сумеет. Такие люди приезжали к Попову многократно, не стеснялись тереть про откаты и при сотрудниках музея, грозились выиграть «тендер», ссылаясь на связи в Москве, а Попова (кроме которого никто это не сумеет сделать) взять на субподряд. (Это еще не худший случай — сейчас многие фирмы, выигравшие тендеры по объектам Министерства культуры, просто исчезли.) После одного из таких визитов я устроил Попову встречу со Швыдким на бульваре, и подрядчики эти сразу сгинули. Но сгинул (в смысле — из Минкульта) и Швыдкой, с которым можно было на понятном обоим языке говорить еще и о вещах нематериальных.
Где в бюрократическом, защищенном со всех сторон бумагами муравейнике искать виновного в том, что очередной уникальный памятник может рухнуть через год? И какой в этом смысл, ведь ясно, что Попов им там всем — как кость в горле, да еще с докладами на коллегии лезет выступать.
На этот раз я тоже не собирался ничего писать о Попове, полагая (ошибочно) эту тему для себя исчерпанной, а хотел помочь, используя личные связи, — не такие уж мы идеалисты, чтобы вообще не понимать, где живем. Прежде (и кроме случая со Швыдким) мне уже случалось это делать, спасибо он мне ни разу не сказал, нет у него такой привычки (если уж подлинность, Сань, — то во всем). Ну и не надо, не в этом дело. Мы поехали с ним на этот раз к Михаилу Федотову, который когда-то был министром печати, а потом послом России в ЮНЕСКО. Просто надо было найти такого человека, как-то близкого к истеблишменту, которому не придется объяснять про невидимое и про подлинность — потому что если кто-то этого не понимает, ему тут вообще ничего не объяснишь, и проще поговорить с китайцем. Вместе с профессором Федотовым и его женой Машей мы стали ломать голову, к кому, но уже при каких-то полномочиях, нам теперь бы двинуть дальше. Кроме Эллы Памфиловой, никого придумать не смогли, но памятники — это уж совсем не ее дело. Даже Пал Палыч Бородин, с которым Попов цапался в конце 90-х из-за турок, может, на этот раз ему и помог бы, будучи способным при всех иных своих качествах и на чисто человеческие проявления. Но где он, Пал Палыч? Все же остальные, кто там теперь с полномочиями — манагеры, механические куклы, и в глазах оловянных у них одни только нули, нули, нули денежных знаков, и что им толковать о сохранении души памятников?
Эх, как же мы разошлись с действительностью, а она с нами. Получается, мы не знаем, для чего существует такая могучая вещь, как деньги. Деньгами дают и берут взятки, тут они средство обмена, а когда они мерило общественной значимости, то ими оплачивают яхты, если их много, или на худой конец делают теще евроремонт. Попов же по правде добивается возможности выбросить деньги на ветер, истратив их на реставрацию какой-то ничьей деревяшки.
Но что такое действительность, что бытийствует? Поэтому тут мой долг — еще раз описать все это просто для истории. Если бы я вел журналистское расследование (с точки зрения практических результатов такая же нелепица, как реставрация в Уфтюге), мне пришлось бы ехать в Вологду к известной тетке, начальнице какого-то там департамента, которая при наличии всех заключений и даже денег в музее без всяких мотивов отказала в «разрешении на проведение работ» (черт его знает, зачем это нужно). Я послал ей факс, но она не перезвонила, чтобы поговорить со мной о Попове. А что нового смогла бы она рассказать о неуживчивости, ослином упрямстве, экстремизме или о беспорядочной личной жизни архитектора? Это все я и сам знаю. К тому же это не расследование, а просто эссе о нематериальном на примере биографии одного моего старинного друга. Важная ведь тема, актуальная до бесконечности, и без ее осмысления, по правде, вообще ничего не поймешь.
Например, почему все рушится. Потому, что фуфло. Культура и культурный человек homo sapiens существуют до тех пор, пока они еще в состоянии различить подлинник от подделки. В задачах со смыслами перемена мест не то же самое, что в арифметике денег. Вектор изменился не на 180 градусов, что воспринималось бы сразу как катастрофа, а всего градусов на 45, но и этого достаточно. Раньше было так: построй (отреставрируй, отремонтируй) нам то-то, а заодно столько-то откати. А теперь: откати нам столько-то, а заодно построй (отреставрируй, отремонтируй), как уж там получится. Средства можно поменять, но цель изменить нельзя. Попов — не то средство, он чем-то другим плодоносит — смыслами, ну так на них же виллу не построишь. Бах! — 75 трупов, и нет Саяно-Шушенской ГЭС. Там тоже кто-то решил отчитаться ложными смыслами за пустые деньги, и это все рядом.
Если бы, крестясь в телевизоре, они действительно воспринимали бы Нагорную проповедь как свод практических полезных советов, из которых ясно в том числе, что только нематериальное и имеет какой-то смысл, а прочее все сгинет. Думаю, у нас апокалипсис, какая-то из первых его стадий в отдельно взятой стране. Бог его жестко не запрограммировал, он дает человеку шанс прорасти к смыслам и в обход Страшного суда, но если человек (и его государство, и церковь) отворачивается от смыслов в сторону симулякров и фуфла — чего же вы еще хотите? Наверное, это процесс, характерный для всей европейской цивилизации, но Россия же, как всегда, ее передовой опытный отряд, Евразия, черт ее возьми.
Значит, сгинем, и варвары доломают то, чего не поймут и не сумеют переделать под свои нужды. Но, что забавно, до Уфтюги-то они, наверное, не доберутся. Что им там делать и чем им может быть интересна старая деревяшка в эру нефтяного изобилия? Так, отреставрированная ценой не только его лишений, но и грехов, она, пожалуй, лет 200 еще и простоит. Пока из среды варваров не явится какой-то новый Попов и не переберет ее заново еще на 200 лет.
