Когда совсем незадолго до его смерти, уже четко предугадываемой, я навестил Юру в Переделкине (а он даже рюмку водки проглотил с трудом), меня ужаснули его слова: мол, видишь, чемоданчик стоит? Забит материалами, но, понимаешь, впервые в жизни не хочу работать.
Потом вспомнилось и свелось воедино, как вскоре после смерти Натана Эйдельмана мне приснился сон, заставивший проснуться в холодном поту. Будто бы Натан звонит мне оттуда, я спрашиваю: «Ну, как тебе там?» И он отвечает: «Да в общем неплохо. Вот только работать не разрешают».
Может ли быть — для подлинного писателя — что-то более страшное? Противоестественное.
В данном случае — для меня — обоих друзей объединила, конечно, не только такая необщезначимая частность, как моя нежнейшая к ним любовь, но и то, что я испытал с их уходом (а это чувство, смею предположить, близко к объективности). Тоскливое сознание, что произошло отпадение невозместимой культуры. Резкий спад духовного напряжения и ответственности; по зацитированному Самойлову: «Нету их, и все разрешено».
Давыдов, начиная с 50-х годов прошлого века, рос… Вместе с временем? Опережая его? Ранняя проза, которую я с небрежностью молодости называл «история с географией» (впрочем, весьма, весьма недурная); дальше — до «Глухой поры листопада», принесшей уже не известность, а нечто, подобное славе; «Записки Усольцева»; «Соломенная сторожка»; наконец, поздняя «странная» проза, увенчанная «Бестселлером».
Что касается «странности»…
«Вот сижу на волглой скамье Исааковского скверика, что против «Астории», — писал мне Юра в декабре 1972-го, — гляжу на Исаакий, наполовину погруженный в туман… Напротив вижу дом Мятлева… Балкон, где сиживал некогда Дидерот, обтянут кумачом с белыми буквами какого-то призыва (при Кобе отвергли чужеземное слово «лозунг»)… Надо (надо ли?) глянуть на дом, где жил Зотов-моряк, сын моего «соавтора». Спрашивается: на кой ляд топать на Офицерскую, 37 (ныне ул. Декабристов, близ Мариинки)? А ведь потопаю. Оттуда — на Литейный, в дом Краевского, где жил Зотов-отец; а рядом, в б. Эртелевом переулке, я решил поселить Анну Одинцову, возлюбленную Александра Михайлова. (В романе «Завещаю вам, братья…» — Ст. Р.)
Вот так, Стаська, и живу в каком-то призрачном мире, подчас и не пойму, какой же, собственно, реальный».
При таком-то самоощущении — мог ли не возникнуть тот же «Бестселлер», несомненный шедевр, где как будто опровергнута «программная» фраза Давыдова. Насчет того, что свобода вымысла ему «надоела, прискучила», что на роль Пегаса он выбирает не цирковую лошадь, «оченно изящно танцующую», даже не аргамака, а «сивого мерина, терпеливого, двужильного». Рабочую «черную» лошадку.
«Черной» работы Давыдов, архивист, фактограф, в сущности, ученый-историк (многим, как знаю, спроста подаривший материалы и темы для диссертаций), никак не оставил. Но в «Бестселлере» (как и в соседствующих повестях) утвердилась… Игра? Ну разве что в смысле высоком, а не в расхоже-постмодернистском. Когда сам автор легко замешивается в среду фигур «второй реальности»; век аукается с веком; эхо переклички эпох и событий бывает каламбурно-парадоксальным. Однако, в отличие от, скажем, Тынянова, на мой взгляд и вкус с Давыдовым соизмеримого, говорившего, что он начинает там, где кончается документ, Давыдов начинает вместе с документом и не расстается с ним. Испытывая и переиспытывая его вариантность.
Думаю, он пересмотрел, переоценил вообще наше отношение к самой категории времени — не только в художественном, но и в историческом, общем смысле. (Что недооценено и даже не совсем осознано — в том числе и мною.)
«Ангел в Апокалипсисе клялся, / Что исчезнет время навсегда» (стихи Липкина, а первоисточник, понятно, Откровение святого Иоанна, II, 6). Но применительно к прозе Давыдова само это «исчезновение» или слияние времен, что, в сущности, то же, есть способность словно бы попридержать движение времени. Для осознания. Не случайно из всей драматической биографии Кюхельбекера, Кюхли (повесть-поэма «Зоровавель» — и, заметим, вновь, как нарочно, контраст с Тыняновым), выбран период его одиночного сидения в крепости. А народный сострадатель Глеб Иванович Успенский («Вечера в Колмове») застигнут опять-таки в одиночестве, притом безысходном, в предсмертной психушке…
И т.п.
По совокупности того, о чем говорил, заключу надеждой. Робко связываю со «странной» давыдовской прозой возможность нового литературного мышления. Предполагаю в ней прообраз «прозы будущего», каковую по инерции ждем исключительно от биологически молодой генерации, от «нашей смены». Прозы, которую, возможно, будет отличать свобода от жанровой скованности (это, впрочем, осуществляется, даже с перебором) плюс сила душевного опыта личности, мощно чувствующей, много постигшей.
…«Орангутангом душа жить не может», — отчаянно и гениально выразился в час смерти Блока Андрей Белый (гениально, но опрометчиво: оказывается, еще как может!). Но время Давыдова, как и время того, с кем его не хочется разлучать, Эйдельмана (и Окуджавы, Самойлова…), должно в нас длиться. Чтобы мы не вовсе потеряли человеческий облик.
