Сегодня словосочетание «партийно-хозяйственный актив» молодым не говорит ни о чем. Или вводит в заблуждение, что у какой-то партии (кроме единороссов) могут быть хозяйственные активы. А когда-то это было мощное средство мобилизации управленцев на решение возникших проблем. Но не только. Такие собрания были формой воспитания, накачкой во время различных политических и хозяйственных кампаний. 1937 год наполнил эти мероприятия новым зловещим содержанием. Теперь в ходе проводимых в различных наркоматах и ведомствах активов главной целью их организаторов стало заставить собравшихся выступать с разоблачениями «еще не разоблаченных врагов», а подвергшимся критике полагалось здесь же публично каяться.
Весной 1937 года, после печально знаменитого февральско-мартовского пленума ЦК ВКП(б), серия разоблачительных партийных активов прокатилась по всем наркоматам, ведомствам и по всем регионам страны. Отчетам о них газеты отдавали первые полосы.
Руководители соревновались, у кого актив выйдет наиболее продуктивный, у кого разоблачения прозвучат громче. О таком мероприятии, проведенном в марте 1937 г. в НКВД, Ежов, хвастаясь, говорил: «У меня актив был наиболее острый, потому, что у меня прямо с актива выписывались ордера и садились люди. Едва ли в другом наркомате было такое положение». Но тут понятно, своя рука владыка — ордера на арест можно подписывать прямо здесь же, сидя в президиуме. Тем не менее активы и в других ведомствах в 1937 году были не менее драматичны. Везде звучали разоблачения, а вслед за ними шли и аресты.
Что же заставляло рядовых участников этих политических спектаклей публично топить друг друга на собраниях. Страх или зависть к коллегам? Желание отвести от себя беду, подставив кого-то другого? А может быть, фанатичная вера в правоту партии, указавшей на то, что страна кишмя кишит скрытыми врагами? Как бы то ни было, но партийные активы становились для их участников настоящей моральной пыткой, а для кого-то и последним появлением на публике. А потом были пытки физические, только теперь уже в здании НКВД.
Тем более удивителен рапорт НКВД о совещании химиков сахарной промышленности, которое пошло явно не по сценарию. Нарком пищевой промышленности Анастас Микоян назначил начало совещания ровно в полночь. Узнается сталинский стиль. Собравшиеся на совещание 43 химика, выслушав краткий доклад своего наркома, демонстративно хранили молчание. Никто не рвался выступать. Более того — ни один из собравшихся не раскрыл рта.
Вот что пишет в своем рапорте начальник 2-го отделения 1-го отдела ГУГБ НКВД капитан госбезопасности Василий Тихонов (расстрелян в 1939 г.) начальнику 1-го отдела ГУГБ НКВД И.Я. Дагину (орфография и пунктуация оригинала):
«В 0 ч. 15 м. в зал вошел, встреченный аплодисментами тов. МИКОЯН, который в своей речи указал на наличие вредительства в сахарной промышленности и предложил присутствующим высказаться в направлении окончательного вскрытия всех элементов и методов вредительства в сахарной промышленности и намечения путей к ликвидации последствий этого вредительства.
На этот призыв присутствующие (43 чел.) ответили полным молчанием.
Тов. МИКОЯН снова пригласил присутствующих высказаться по существу поставленного вопроса, но снова никто не изъявил желания выступить.
Тогда тов. МИКОЯН предупредил, что если никто не будет выступать, то он уйдет с заседания, т. к. в этом случае ему здесь нечего делать, но несмотря и на это предупреждение – присутствующие продолжали хранить упорное молчание.
Прождав несколько минут в тягостном молчании зала, т. МИКОЯН ушел и на этом совещание было закончено, т. е. физически сорвано, примерно через 25—30 минут после открытия».
Этот рапорт — документ в своем роде уникальный. Когда все шло по разработанной схеме — доклад руководителя, прения участников с разоблачениями друг друга, покаянные речи, — и писать-то было не о чем. Никто подобных рапортов не составлял. А тут — случай вопиющий. Нарком внутренних дел Ежов, ознакомившись с рапортом, тут же направил его Сталину.
Остается загадкой, был ли репрессирован заслуживший подробного упоминания в рапорте Ефим Рябенький (см. документ). В изданной «Мемориалом» базе данных о более чем 2,5 млн репрессированных его фамилии нет. Но обвинение в троцкизме не могло пройти даром. Кто-то должен был ответить за срыв важного мероприятия.
А что же Микоян? Его личное участие в проведении сталинских репрессий — не секрет. Он наряду с другими приближенными Сталина в 1937—1938 гг. подписывал расстрельные списки — может быть, чуть менее активно, чем другие. Но его подпись стоит под восемью списками, по которым к расстрелу и лагерным срокам были приговорены более 1000 человек.
Как и другие члены Политбюро, Микоян по указанию Сталина выезжал в регионы в качестве разъездного эмиссара террора. Его поездка в Армению в сентябре 1937 г. имела результатом массовые аресты и казни. Микоян проявил инициативу и рвение, добиваясь увеличения квоты на расстрелы. Об этом Ежов сообщил Сталину 22 сентября 1937 г.:
«Тов. Микоян просит, в целях очистки Армении от антисоветских элементов, разрешить дополнительно расстрелять 700 человек из дашнаков и прочих а/с элементов. Предлагаю расстрелять дополнительно 1500 человек, а всего с ранее утвержденной цифрой 2000 человек».
На подлинном документе резолюции: «За. И.Сталин; за (опросом) — Молотов, Каганович, Калинин, Чубарь».
Без промедления 24 сентября (протокол 54, пункт 25) было принято решение Политбюро об увеличении расстрельного «лимита».
Именно Микоян выступил 20 декабря 1937 года на торжествах по случаю 20-летия ВЧК НКВД. Его доклад изобиловал примерами активности населения в разоблачении врагов: брат донес на брата, жена — на бывшего мужа, а пионер Коля Щеглов не пожалел даже отца.
И не вспоминал он только о промолчавших химиках. Их молчание действительно оказалось золотом. А Микоян впоследствии, при Хрущеве, стал активным антисталинистом.
)
