— Добрый день всем, добрый день, Сергей!

— Добрый день!

— У нас сегодня продолжение циклов наших он-лайн конференций, длящихся уже несколько лет. И сегодняшний наш гость писатель, кинорежиссер — Сергей Говорухин. Мы будем говорить о литературе, о кино, о войне и вообще за жизнь. Что называется, пришло время, чтобы только об этом и говорить опять. Вести буду я, Сергей Асриянц, редактор сайта «Новой газеты».
Сергей, вам не кажется, что тема «Кино и война» стала в последнее время самой обсуждаемой везде?

— Нет, наверное, в связи с выходом фильма Никиты Михалкова «Предстояние». Я, кстати, разбил для себя картину на 3 части, потому что я понял, что ее целиком не осилю, списал диск с компьютера. Вот вчера посмотрел первую часть картины, потому что столько слышал о ней негатива, что, наконец, понял, что самому надо посмотреть, дабы иметь собственные суждения. Конечно, такая тяжелая история. Было такое ощущение, что 14-летний подросток снял эту картину, какой-то вообще детский сад - не понимаешь на самом деле, что происходит. И как может до такой степени пасть, на мой взгляд, очень когда-то высокий, весомый художник.
Что касается войны, то тема-то выигрышная. Вообще любая тема, замешанная на каких-то человеческих судьбах, на некотором изломе этих судеб, на крови, на том, что называем экшн, к сожалению, стала очень и очень расхожей, и выигрышной, и огромное количество за последние годы появилось поделок на эту тему - и литературных, и кинематографических. Жаль, обидно, честное слово, правда.

— Но это проблема выбора. Людям предоставлен выбор писать и покупать, и читать в том числе.

 — Вот насчет того, чтобы читать или смотреть, я не знаю, потому что когда одни пишут плохие сценарии, другие снимают плохие фильмы, или то же самое и с книгами. А ведь на самом деле выбор-то невелик у аудитории, потому что, так или иначе, все к этому телевизионному ящику прикованы. Теперь, выбирая многочисленные каналы, взгляд-то остановить не на чем. Вот таким образом формируется, к сожалению, совершенно какое-то невнятное сегодняшнее поколение, и до него, и завтра будет формироваться. И даже люди с таким  даже устоявшимся духовным и вкусовым иммунитетом тоже попадают под прицел этих самых сериалов, этого низкопробного кинематографа. Этих беспробудных шоу, этих совершенно непостижимых книг, непонятно, как и для чего написанных. А насчет выбора того, кто это делает, того, кто это снимает, кто пишет, ну…

— Ага, а это самое интересное.

— Для меня это самый главный выбор без всякого сомнения, но, увы, когда человек ничего другого не умеет, в том числе не умеет и этого, не умеет снимать кино, не умеет писать книги - рано или поздно он все равно обладает хоть какими-то знаниями некими, профессиональными навыками - все равно начинает снимать и сериалы, и все прочее, потому что надо жить. Другой вопрос, что, конечно, можно на каком-то этапе остановиться, и заглянуть вовнутрь самого себя. Но у них уже это не получается.

— Меня поразила недавняя новостная информация, я не ожидал, что такое может быть в принципе. Я как человек, живущий в этой стране, и родившийся несколько в другой стране, но в той же самой, ни суть важно, де факто... Буквально позавчера по радио я слышал информацию, что тетушка Обамы, наконец-то, получила американское гражданство. Причем много лет, не один десяток, по-моему, около полутора десятка лет, пыталась получить гражданство, жила нелегально на территории Штатов. И, наконец-то, она получила. Что меня удивило? То, что информация о тетушке Обамы никак не привязана к президентству Обамы. То есть там жизнь идет своим чередом, а тут своим чередом. Я к чему? К тому, что вы сейчас сказали: что проблема выбора для того, кто делает. Но у нас же особенный вариант, да? У нас если у тебя есть какой-нибудь дядюшка или тетушка, которые могут издать тебя, грубо говоря, и положить на полку в собственной сети магазинов, то ты можешь начать писать. Тебя возьмут в бизнес не за то, что ты что-то умеешь делать, а за то, что ты являешься чьим-то родственником. Не обратная ли сторона этого… Может быть, я очень путано говорю, но у меня это в голове так путано и уложено.
Скажем, американское кино. Реакция на некое событие, на некий катаклизм произошедший, ну, по меркам киношным, мгновенное, да? Там через год-полтора появляется кино, блокбастер очередной. Я цитирую вопрос нашего постоянного читателя Воробьевского. Он говорит: у нас нет фильмов ни о Норд-Осте, ни о Беслане, ни о Первой и Второй чеченской войне (толковых фильмов имеется в виду). В чем проблема? Тема выигрышная. Честный фильм трудно снять об этом?

— Все-таки мне кажется, для того, чтобы написать или снять о том или ином событии, о таком каком-то знаковом, достаточно переломном в нашем сознании, необходимо все-таки время, на мой взгляд, для этого надо абстрагироваться от этого, а потом только начинать съемку фильма о Норд-Осте или о чем-нибудь. Это с одной стороны. А с другой, не было у нас кино и не будет, на самом деле.

— Вот так даже!

— Да. Вот такого настоящего, подлинного, к сожалению, не было и не будет. Мы в других реалиях существуем на сегодняшних день. Не было. Никто не даст деньги на эти мучительные творческие решения. На то, чтобы написать и выстрадать сценарий, на то, чтобы снять картину и иметь возможность ее перемонтировать, потому что любая из этих тем очень болезненна, к сожалению. Все такой, действительно, скорострельный тяп-ляп. Вот он написал кто-то сценарий про Норд-Ост, ну, иди, Говорухин, снимай, хочешь получить 100 тысяч долларов за это — иди, снимай. И идут, и снимают. В последнее время так происходит в подавляющем большинстве случаев, к сожалению. Но при этом я не хочу сказать, что господин Воробьевский… Конечно, в этом смысле с одной стороны он прав, но с другой стороны он, может быть, не очень владеет информацией, недоступной ему хорошей информацией. Я не знаю, допустим, о той же чеченской войне. На мой взгляд, за последние годы сняты два совершенно потрясающих фильма. Это Александра Сокурова и «Живые» Саши Ремизова, замечательные картины. Очень пронзительная, очень философическая. Так что нельзя сказать, что этого нет. Наверное, это, как и все хорошее, но, просто в каком-то минимальном виде, скорее всего это все так и должно быть. Хорошего никогда не должно быть не бывало много. И талантливых людей тоже не может быть из ста девяносто. Иначе это было бы неправильно, это все-таки даровано свыше.

— В общем, да. Хотя фильмы о вьетнамской войне в Штатах появлялись практически чуть ли не во время самой войны, да?

— Ну, какие, собственно, хорошие фильмы были созданы о вьетнамской войне? Ну что хорошего было о вьетнамской войне, я не знаю там, кроме «Охотников на ведьм»… Это домыслы. Ну, а «Апокалипсис» это очень спорная картина.

— «Апокалипсис нао», который Коппола снял. Ну, были и всякие фильмы типа «Доброе утро, Вьетнам» и так далее, и так далее. Они не впрямую о войне, собственно говоря, но о том, что во время этой войны происходило там или сям.

— Ну и картина, которую я назвал, далеко не впрямую о войне. В общем-то, фильмы впрямую о войне они не всегда выигрышны. Чаще всего интереснее адекватному зрителю смотреть на то, что происходит вокруг войны, а не в ней самой. Потому что мы все равно понимаем, что это не настоящий бой, это статисты, что вот все эти громады танков и авиации, наступающих в фильме «Освобождение», они не трогают на самом деле. Все достаточно так мимо тебя проходит.

— Ну, да, я помню реакцию моего отца, который вообще никак не реагировал на это все. Доброволец, фронтовик, прошедший всю войну, просто не реагировал никак. Он смотрел на это дело, как на некую декорацию. Может быть, вот скажите, извините, может быть, я не знаю досконально ваше творчество, у вас о войне есть кино?

— У меня о войне кино как такового нет. И никогда не было, потому что, не знаю, я понимаю, что ужас той же войны в ее обыденности. В том числе человек привыкает к тому к чему, казалось бы, привыкнуть невозможно. Мне вот эти все беспробудные перестрелки как-то мне не  очень интересны, я понимаю, что не в этом суть-то. Какая-то одна там из главных трагедий вообще человечества. Одна из главных катаклизмов — война. Она в общем не в том заключается кто в кого выстрелит, кто первый убьет. Это все, наверное, десятый план большого кино. Ну и картины или о жизни общества, например, или о любви, которая, так или иначе, существует в преломлении военной ситуации. Но впрямую фильмов о войне или прозы о войне у меня не было, мне никогда этого по большому счету не было интересно.

— У вас нет таких мыслей, планов такое кино сделать?

— Вот непосредственно, чтобы какая-то группа ушла на задание, всех перестреляла, перерезала и вернулась там живой и со славой — нет, правда. Ну, я к примеру говорю.

— Ну, «Хозяйство Семибаба» был же фильм, там нет стрельбы фактически.

— Да, нет. Ну «Хозяйство Семибаба»(смеется)

— Ну, смешно, но тем не менее.

— Мне было бы интереснее «Двадцать дней без войны». Для меня это большее кино о войне, нежели, еще раз повторяю, чем пресловутое «Освобождение», о котором мы только что говорили. Поэтому для меня, как для художника, интереснее посмотреть через оптику в душу человека, находящегося в этой ситуации, я это знаю просто. Если я бы был шахтером, я, наверное, снимал бы о любви в преломлении там взрывами на какой-то там шахте Донбасса или Кемерово.

— Судя по вашим словам, вы этого не делали бы тоже.

— Ну, не знаю.

— Были бы вы шахтером, вы говорили бы, ну, что там, в забое, ну, идешь и добываешь. Ну и что в этом героического? Вот все, что вокруг этого забоя, то, как они живут (и опять вопрос, который на поверхности сегодня), то, как они зарабатывают, то, как они вообще влачат, грубо говоря, свое существование.

— Ну, конечно, интересно, безусловно интересна ситуация вокруг какого-то события, когда мы изучаем людей, находящихся вокруг этого события, не само событие. Поэтому невозможно, как говорится, снять фильм о Норд-Осте. Можно снять там полуторачасовой фильм, который будет посвящен операции захвата этого Норд-Оста. Все будет превращено в какую-то беспробудную стрельбу и так далее.

— Или о том, как…

— И, скорее всего, так и будет, если задумают об этом снять фильм. Или интереснее преломление судеб вокруг всего этого происходящего.

— Или о том, как принималось решение, да? Что стоило человеку решение?

— Вообще масса слагаемых. В результате, если мы говорим о сегодняшней культуре, если не сказать субкультуре, то на поверхности, конечно, из всех этих слагаемых фактов, такой самой смотрибельной, занимающей внимание зрителя. Потому что мы, к сожалению, за 20 лет так его сформировали, ему интересно зрелище. Зрителю интересно зрелище. Ну, с тех пор, как, условно говоря, в кино начали приходить люди с деньгами, им неважно было, кто снимает кино. Есть у тебя деньги — снимаешь. Вот такое кино образовалось в начале 90-х годов. И многие тенденции живут и сегодня. Я всегда говорю, что мне очень интересно было в том кино, в начале 90-х, которое снимали совершенно непрофессиональные люди, с непрофессиональным сценарием, на безобразной пленке, но замечательно удавались эпизоды, когда, допустим, герой ест и пьет. Понимая, что до кино дорвались люди изголодавшиеся. Если он пьет — так он пьет виски, коньяк, водку, вино, шампанское. Если он есть, то это икра, рыба, мясо, все то, чего мы тогда не имели. И вот эти сцены они на самом деле сняты не столько талантливо, сколько вкусно. Вот этот человек, допустим, представитель какой-то фирмы, директор фирмы, которая заработала миллион долларов, и хочет снять кино. Может быть, ради этого он и снимал этот эпизод (смеется) пятиминутной обжираловки в ресторане. А человек такой антураж, не имеющий никакого значения вокруг этого эпизода. (Смеются.)

— Скажите, Сергей, в общем смысле вы как оцениваете нынешнюю действительность?

— Я знаете, как-то в нынешнюю действительность оценил бы одним словом — безвременье. Может быть, я не прав, не знаю, но для меня это так. Потому что, на мой взгляд, (не потому что я художник) культура это все-таки одно из главных слагаемых общества, а когда ее нет о чем еще можно говорить? Она просто практически, на мой взгляд, отсутствует. Да, где-то, какие-то крупицы возникают — кино, книги, музыка. В Большом зале консерватории проходят концерты. Но на самом деле все это какие-то редкие всплески, как в штилевом море вдруг волна какая-то поднялась и угасла. Потому что все, что вокруг, ну, это страшно жуткая картина, какое-то такое полное расслоение души, как правило, абсолютное отсутствие интеллекта. Эти дети, которые я понимаю, ни в чем не виноваты, совершенно, которые знают только три профессии: менеджер, экономист, юрист и финансист (четыре, грубо говоря) — все! Вот куда они хотят поступать. Я помню, меня пригласили несколько лет назад в школу, где учился мой старший сын, как медийное родительское лицо, пообщаться со старшеклассниками. Я, не дожидаясь их вопросов, спросил сам: поднимите руку, а кто не хочет стать ни менеджером, ни юристом, ни экономистом, ни финансистом. Поднялось три руки. Я говорю: ребята, а как же, по-вашему, будет страну учить, строить, лечить, работать на фабриках, сеять? И я думаю, что это везде так, не только в Москве, к сожалению. Если есть какие-то малейшие возможности четыре, к сожалению, направления в жизни. Если их оставить не знаю, что будет, к сожалению, ничего на сегодняшний день.

— Я себя давно ловил на этих мыслях. Я начинаю думать, а не старею ли я? Когда я был молодым, какой был «великий» выбор профессий. Выбор профессий был такой: в институт, где есть военная кафедра, желательно (для мальчиков). Для девочек что-нибудь институт или биофак. Я к тому, что, может быть, мы ничего не понимаем в том, что происходит сейчас? Может быть, мы просто не понимаем? Может быть, там растет пласт некоей другой культуры, там пласт той культуры ключевых слов, которые мы не знаем.

— Самое страшное не в этом, самое страшное, что культуры-то нет никакой. Не сформировано никакого ни культурного, ни исторического наследия внутри. Но самое печальное не в этом, а в том, что когда мы начинаем охать и ахать - как же так, боже мой, они не знают ни Пушкина, ни Байрона, они не знают, кто такой Добужинский, кто такой Малер они в принципе не представляют, Думают, что Малер это от производное от слова маляр и так далее. Мы забываем о том, что им это не надо. Они прекрасно выросли и ассимилируются вот в этом абсолютно бездуховном, бескультурном времени. И то, что показывает какой-нибудь канал МУЗ-ТВ и есть их представление о культуре. Им не нужно ни это прошлое, ни будущее. Вот они сейчас, им вполне комфортно. Это, конечно, наша общая вина перед ними, безусловно. Здесь нельзя все свалить только на одну власть. Каждый из нас в отдельности виноват перед каждым из них в отдельности, и перед всеми в целом.

— Я думаю, что есть такое умное слово, «изм», такая цивилизация. Во времена такого же Пушкина, вами упомянутого, он мог себе позволить длинными зимними вечерами сидеть и писать, да, и летними вечерами (они несколько короче были, да, потому что наверное были какие-то развлекухи, вероятно). Но не было ни телевизора, ни мобильного телефона, не было ни факсов, не было ни самолетов, ничего, т.е. тебе предоставлено право использовать это время на полную катушку. Сейчас же этого права нет. Чем дальше, тем меньше этого права у каждого отдельного человека. И именно это, наверное, обуславливает выбор менеджера, экономиста и так далее, и так далее. Быстро.

— Да, и это в том числе, безусловно, но не думаю, что это главное все-таки. Самое печальное, что у нас… Вынужден в рамках «Новой газеты», произнести крамольную мысль, но я думаю, что на сегодняшний день культура должна прививаться насильственным путем, хотим мы этого или нет. Если у нас не получается иначе, то значит так. Но на самом деле, если бы было какое-то огромное пространство на всех эфирах, на всех страницах журналов, книгах, бизнеса, да. Если бы просто дали художникам здоровую конкуренцию бороться с субкультурой, все бы встало на свои места. Просто мы дали бы возможность здоровой конкуренции.
Я когда-то, лет 5 назад, написал некий такой проект законотворческий о создании Государственного Комитета по творческому и нравственному аудиту. Никакой цензуры не было там. И главная моя задача была, когда я писал этот проект, не в том, чтобы запретить что-то, а в том, чтобы дать возможность культуре правомочно бороться с субкультурой. Ну, дайте нам, дайте нам экранное время, половину времени дайте нам на канале ОРТ, и посмотрим, кто победит в этой жесточайшей схватке. Дайте нам половину эфира. Все это я бывши членом Совета по правам человека при Президенте Российской Федерации вкратце изложил. Через два месяца мне пришел ответ из администрации президента, что я посягаю на основы Конституции и вообще демократии своим предложением что-то запретить. Хотя слово «запретить» там отсутствовало как таковое в принципе.

— Это хорошо, когда вы говорите «дайте возможность». Вот вам, пожалуйста… А кто вам будет давать возможность? Тот человек, к которому государством вменено в обязанность снимать только великое кино, и через восемь продакшин компаний их распространять на территории всего мира, да, на территории планеты Земля, где понимают по-русски. Как же, как же? А что делать остальным?

— Нет, вот знаете, не позволительно и не время эфира — это очень долго и утомительно, но просто я, как человек относительно мыслящий, очень долго мучался над этим проектом. Там схема была продумана. На ней еще надо было работать, работать, привлекать специалистов, но там все основы были продуманы и не было какого-то главенствующего лица, которое могло бы решать этот вопрос, как бог и судья — вот это будет, а вот это не будет. Там была продумана, в том числе и экономическая схема, но никуда это не пошло. Может быть, может быть, я надеюсь, что благодаря тому, что я писал, каким бы образом мои мысли зацепились за чьи-то там верховные мозги или может быть там в связи с этим появился такой канал, как «Бибигон», который вещает для детей. Я его не смотрю, но уже благодарен за то, что он присутствует, хоть какая-то отдушина. На самом деле это все было просчитано и продумано. И я не один день мыкался над этим проектом, понимал, что он требует существенной доработки. И, честно говоря, невзирая на свой преклонный возраст, надеюсь, что (смеется) что-то из этого выгорит. Но, естественно, ничего не случилось и не произошло. Другие люди. Я не знаю, меня, допустим, от какого-то мелкого подхалимажа меня начинает просто паковать. А понимаю, что это как собака, когда ты начинаешь с ней разговаривать, ты ей «пуся, пуся, муся», она начинает рычать. Потому что, они мгновенно чувствует фальшь. Там наверху все нормально, чем фальшивее, тем это более приемлемо. И тем большими благами тебя одарят в конечном итоге. Это, к примеру, про того же Никиту Михалкова.

— Это мой любимый предмет, мы перешли к моему любимому предмету, он называется «зоология». (Смеется.) Это не время и не место для этого. Потому что это как в анекдоте - до мышей буквально, не в физиологическом смысле, в смысле морально этическом. Просто уже до мышей дошли, да? Там, конечно, другое слово, но не суть важно.
Скажите мне, Сергей, а вот есть у вас (такая совершенно другая тема) самобытность, вопрос самобытности народа, вопрос самобытности народа, живущего в определенной границе. Потом будем говорить о русском народе, да. Скажите мне, а каковы тенденции? Много кричат, много пишут, много плакатов развешивают — «Умом не понять, аршином общим не измерить», «Мы особенные, у нас свой путь», «Мы из другого теста сделаны, и другая кровь у нас течет в жилах», да. Зато у нас есть фермент, который расщепляет алкоголь, а у желтых его нет, а черные вообще странные люди, несмотря на то, что президент в Америке и так далее, и так далее.
Вот каковы тенденции, по вашему, мнению? Границы стираются? Нормальный это процесс или что? Или нужно бороться за самобытность культуры?

— Можно я по-своему отвечу и воспользуюсь цитатой из своей книжки. Можно, да? Потому что мне кажется, что это будет правильное мое отношение к тому, что во всей нашей нации происходит, к нашему менталитету. Могу процитировать?

— Ну, конечно, пожалуйста.

— «Степень безнравственности общества легко прослеживается по пунктам обмена валюты, неотъемлемой примете нашего времени. На центральных улицах города, в местах оживленных и беспокойных курсы обмена почти не отличаются друг от друга. Но стоит вам оказаться в аэропорту за час до отправления рейса, и в глухом медвежьем углу, где один единственный обменник на десятки километров вокруг, как вы с изумлением увидите, курс занижен до такой степени, что продать валюту можно только в состоянии полной безысходности. «Ваше отчаяние — наша прибыль» — в конечном счете можно сформулировать это и так. Пункты обмена, театры, сапожные мастерские, больницы, школы, суды, магазины каждый на своем месте мы извлекаем пользу, прок, выгоду. Стараемся сделать небрежнее, но дороже. Бесплатно, но больнее. Бездарнее, но амбициознее. Сапожник — учителю, акушерка — роженице, художник — непосвященному, судья — безвинному, равнодушный — равнодушному. И каждый день с маниакальной  настойчивостью мы повторяем одно и то же: правительство не любит свой народ, не доплачивает, не предоставляет, не бережет. И впервые от имени правительства мне захотелось спросить: за что вы нас не любите?»
Вот, наверное, так я думаю о своей стране, какое бы ее правительство не возглавило завтра, через десятилетия. Мне говорят, что ничего не изменится. Думаю, что нет. Подавляющее большинство в своем все-таки повинны сами во всем том, что с нами происходит. И были повинны и, тем более, повинны сейчас. Боюсь, что это будет и дальше. Я не вижу никаких тенденций к изменению, к сожалению.

— Ну, известный, практически медицинский фактор, что 85% населения вообще я думаю Земли, это ведомые абсолютно люди. Эта та же самая паства во всех смыслах. Давайте вы назовете книжку, цитату из которой вы прочитали.

— Три недели назад у меня вышла новая книжка, называется она «Прозрачные леса под Люксембургом». Тираж маленький 3 тысячи экземпляров, найти в магазинах практически не представляется возможным, только с помощью сонных продавцов, которые прежде ее будут искать в компьютере. Но в конечном итоге она, по-моему, во всех магазинах есть, надо просто задаться целью.

— Если есть, то покажите ее, пожалуйста.

— Да, вот такая книжечка (показывает), издана симпатично. Но, к сожалению, надо искать.

— Обложка выглядит также грустно и печально, как наш разговор складывается.

— Ну, наверное, какой вы задали тон, такой я и сделал.

— Я задал тон?

— Может, поменяем тональность. (Смеется.)

— А мы не сможем поменять тональность. У меня полное ощущение того, что мы не сможем поменять тональность. Мало того, у меня ощущение того, что мы правильно говорим (это я так, к слову).

— Ну, наверное.

— Давайте, основываясь на базисе нашей первой части разговора, вы ответите на такой вопрос: Вот как вы себе представляете воспитание детей? Как дóлжно воспитывать человека?

— Я не знаю насчет девочек, потому что у меня их нет, хотя очень хотел бы.

— Жаль, у меня тоже нет.

— Очень хотел бы иметь девочку. Хотя у меня такие мальчишки, они вроде и мужики, и боксеры, а в то же время нежненькие такие оба, невзирая на то, что одному 19, скоро 20 лет. Такая «рама», он качается, он боксер. При этом все равно очень трогательный. Старший сын Стас.
Младший, ему 11 лет, он еще в том возрасте, когда его еще можно потискать. Он сам иногда так ластится. Это здорово. Мы вместе с матерью в шоке оттого, что он вот-вот вырастит, и мы уже не сможем его прижать к себе так, как это сейчас и бывало раньше. Я, кстати, неоднократно говорил о том, что ребенка, особенно мальчика, нельзя посадить на колени, как у Маяковского, и объяснить ему, что такое хорошо, что такое плохо. Его надо всегда воспитывать на собственном примере. В данном случае не о себе хочу сказать, а о своем окружении. Меня окружают или меня впустили, точнее будет сказать, в какой конгломерат каких-то, в общем, настоящих людей, настоящих мужиков, красивых и верных, и умных женщин. Мне как-то в этом кругу посчастливилось жить и общаться. И вот в этот круг я обязательно ввожу своих детей обязательно с детства, чтобы они видели какой должна быть женщина, каким должен быть мужик. В баню — значит, в баню, ну, послушают там хороший русский мат, ничего страшно в этом нет. С трех лет они все хорошо знают. Праздники… Обязательно не просто к празднику, а принимать в этом какое-то непосредственное участие, должны быть в этом задействованы. Если кто-то погиб там или вообще какое-то тяжелое событие, значит, пойдем на кладбище и там тоже, в этом кругу этот возраст всегда впитывает. Мы стараемся все-таки учить их настоящему, какой-то такой сопричастности к болезненному отношению. Очень важен, конечно, отбор литературы, кинематографический отбор, музыки, чтобы они все это хорошо просекали с самого начала. И тоже принципиально, никогда не нисходить до сюси-пуси, с ребенком надо общаться на равных. Я это еще понял, будучи еще сам ребенком, потому что помню, смотрел телеспектакль «Обыкновенная история» в постановке драматического театра в Казани. Я тогда в Казани жил. Я помню, рыдал навзрыд, меня отчим не мог успокоить, потому что меня так поразили эти метаморфозы, эти перемены случившиеся, что я просто не мог успокоиться. У меня истерика была, мне было тогда 12 лет. И я, ну, наверное, не тогда, конечно, а будучи уже взрослым, возвращаясь к себе тому 12-летнему, думаю, а если я тогда понимал, в общем-то достаточно сложный, непрямолинейный роман Гончарова и разобрался в этих тонкостях, то чем хуже мои дети, почему я с ними должен общаться свысока. Значит, они на самом деле дети понимают многие вещи и чувствуют тоньше и точнее нас. И это важно. С ними нужно говорить о том, что очень важно,  и они это ценят и будут на одном уровне, когда ты с ними по-взрослому.

— Ваши интересы поменялись в зависимости от увлечений детей? Грубо говоря, ваши дети «подсадили» вас на что-то?

— Да нет, честно говоря. Ну, какие-то подсаживают периодически, не знаю, какие-то фильмы подсаживают. Опять же лучше чувствовать. Я куда-то в выходной день собирался ехать по делам, а они сидят и смотрят «Ледниковый период» (американский мультик). Младшему сыну Чулпан Хаматова подарила мультфильм. Ну, я раз зашел в комнату, как-то так мимо по своим делам, второй, хотел уже наехать, что это за белиберду вы смотрите. Вдруг, говорят, пап, смотри, там сейчас эпизод будет. Ну, посмотрел, и сел, и уже больше никуда не поехал, сел с ними и мы были совершенно счастливо и до конца досмотрели. И это действительно и симпатично, и трогательно, и прекрасно и вообще американцы лучше нас уже давно снимают мультфильмы. Какая бы у нас школа за плечами ни была. Да, конечно, что-то бывает, вне всякого сомнения, но все-таки пока мы больше главенствуем, пытаясь их подсадить на свою волну. С этим пока все нормально, по счастью. Не знаю, как это случилось, но, наверное, потому что, ну, важно было, важно было их не потерять, чтобы они не вписались вот в это безликое поколение.

— У меня ощущение, что это не дело воспитания все-таки. Воспитание это не более чем один из механизмов.

— Ну, я согласен, что, конечно, среда оказывает, безусловно, большее влияние вне всякого сомнения.

— И генетика.

— Но если мы сейчас рухнем под натиском семьи, то вообще все умрет. Значит надо биться до последнего.

— Ну, это как в притче про лягушек: одна взбивала, а другая утонула, не более того. И были же великие детки, родителей которых никто не знает, сами знают, но, тем не менее, многие из них (есть примеров куча), что они прославили не только себя, свое поколение, свои страны, свои эпохи. А что вы сейчас планируете, что в планах и по кино, и по литературе?

— Сейчас вышла вот эта книга, но она такая, у меня литература делится на две составляющие: вот эта книга серьезная такая достаточно, и есть совершенно обратная. Тем, кто меня не знает, знает вернее, как серьезного литератора и автора достаточно серьезных картин. Она для многих это станет удивлением, потому что это абсолютно противоположная книга, состоящая из иронических миниатюр, которые я, в общем, всю жизнь писал параллельно от большой литературы. Писал вначале про всяких своих друзей, товарищей, почему-то они навеивали на меня всякие образы. А потом просто из ряда казусов и вообще смешных забавных историй из своей и не только своей жизни. Вот сочинил такую книжечку, которую еще нужно издать, конечно, еще не знаю где и как, но, на мой взгляд, достаточно симпатичная книжечка. Это по литературе.
А в кино я сейчас заканчиваю, то есть приступил к монтажу картины по мотивам своей же повести «Мутный материк», написанной в конце 80-х, а потом уже был существенно адаптирован сценарий под реалии сегодняшнего дня - о невостребованности художника, что сегодня еще актуальнее, чем 20 лет назад, о любви, какой-то не состоявшейся. Вот сейчас мы приступаем к монтажу этой картины. Причем, я написал эту повесть в 91 году и забыл, как бы отпустил ее от себя. И как-то так случилось, что надо было срочно подавать какие-то документы в Госкино, чтобы выиграть конкурс. И ничего мы не нашли. Объявляется сценарий, на студию долго слали какую-то белиберду, в результате вписали эту повесть в сценарий и направили в Госкино, и выиграли конкурс. Но я ни в коем случае не хотел снимать картину по своему сценарию, у меня были совершенно другие задумки. А кончилось все тем, что, забраковав четырех режиссеров (смеется), я сам…

— Нашли нужного.

— Да, нашел нужного, в лице себя от безысходности. Ни болел этой картиной, ничего, все это было без предварительной подготовки, что очень важно на мой взгляд. И вообще я считаю, что подготовительный период важнее, чем сами съемки, а его как раз у меня самого не было. А у других режиссеров был. И вот стали снимать кино, как-то непонятно каким образом, но, а почему-то в результате получилось, как не парадоксально, это тоже бывает. Кино вообще загадочное явление. Я, например, снял свою первую картину «Прокляты и забыты». Я заканчивал сценарный факультет ВГИКа и то заочно, вообще к режиссуре не имел никакого отношения, ничего в ней не понимал. И стал снимать не потому, что хотел удовлетворить свои амбиции, а просто так получилось. И вот у меня получилась картина, может за счет того, что я не знал ни законов, ни приемов. Они не висели надо мной, ни довлели, т.е. вот пришел в кино совершенно свободный человек, человек из культурной среды, из культурного пространства. Пришел и начал снимать, и она почему-то получилась. А с другими уже, когда уже повис какой-то определенный свод знаний, почему-то стало сложнее, вот так бывает.

— Я слушаю, когда человек говорит вот я начал снимать кино, другой говорит, а вот я приступил к записи дисков. Я имею в виду те виды искусства, которые требуют внешнего присутствия. Мне сразу представляется так: вот человек слушает нас… Вот, представляете себе парня какого-нибудь в глубинке или девушку, которая мнит себя талантливым режиссером, может быть и правильно.

— Может быть и  обоснованно.

— Обоснованно вполне. Что им делать? Ведь для съемки кино это деньги, запись это деньги.

— Знаете, что я могу на это ответить. Что, допустим, «Прокляты и забыты» мы снимали кино в течение трех лет в Таджикистане, в Чечне, там огромное количество материалов мы брали у тех, кто был там в то время или параллельно с нами. А вообще весь бюджет картины — был 10 тысяч долларов. Мы снимали картину там, я с продажи этих дисков сегодня имею примерно столько же в месяц, насколько мы сняли эту картину 13 лет назад. Так что в общем можно как-то придумать, изыски какие-то найти и пытаться снять. Если человек талантлив, то его можно даже заставить работать и не совсем профессионального актера. И найти всегда людей одержимых искусством, которые готовы прийти и написать там музыку и так далее. Это часто бывает на самом деле. Вот у меня ребята, у них свой театр, такой театр пантомимы, вот они абсолютно на добровольных началах, практически без копейки, что-то назанимав, создали совершенно замечательный спектакль, потрясающий, который можно прямо завтра на большую сцену, и будет пользоваться колоссальным успехом. Вот собрались единомышленники и сделали. Вот мы собрались и сделали картину, кто-то сделал спектакль, в принципе, это все возможно. Я понимаю, что деньги принципиальны, но можно найти способы заявить о себе. Я понимаю, конечно, что это довольно далеко до совершенства, потому что, увы, да, действительно, деньги нужны. Но чтобы заявить о себе, или как-то выразить свой потенциал, достаточно каких-то минимальных средств. Конечно, нужны, еще раз повторяю, прошу прощения за банальность, единомышленники. Вот и все. А они, скорее всего, особенно там, в провинции, есть. У нас здесь более развращенная публика, а там.

— Я вспомнил, как Виталий Манский был у нас тут и рассказывал, что один из главных призов недавнего Питерского фестиваля, «Артфеста» - я забыл женскую фамилию, которая заняла один из главных призов, т.е. она работает где-то, она зарабатывает другим способом. Она сняла документальное кино, которое взяло один из главных призов. То есть человек занимается этим факультативно, грубо говоря, то есть в отрыве от основного производства. Мне кажется ситуация нормальная для такого начинающего человека, но для сформировавшегося художника, по-моему, бредовая ситуация.

— Вне всякого сомнения, конечно. Конечно, для сформировавшегося художника, к сожалению, больше потенциала своего надо потратить для поиска средств, нежели чем на самовыражение себя.

— А существуют ли, я знаю точно, что это в музыке не существуют в большом смысле... Это не институт, института продюсеров, импрессарио нет. Существует ли в российском кино институт директоров, продюсеров, импрессарио. Не дайректор, а именно в русском понимании слова директор.

— Ну, нет, есть великие продюсеры.

— Но это все понятно.

— Ну, не знаю, таких, чтобы, наверное, чтобы кто-то пришел…

 — У актеров есть агенты?

— Вот это самое ужасное — агент у актеров. Чудовищнее ничего не придумаешь.

— Это ужасно, серьезно?

— Потому что агенты, как правило, в принципе, не понимают о чем идет речь. Главное продать своего актера и получить с этого хоть какую-то копейку, все. За это они лягут костьми.

— Я понял. У меня сразу вопрос, извините, что я прервал. У меня сразу вопрос, потому что это я прохожу. А как художнику прийти к человеку с деньгами, вообще, как прийти? Это раз. Но даже если ты пришел, как расхвалить товар, то бишь, себя? Это, по-моему, тоже бред.

— Вот если ко мне кто-то придет и начнет расхвалить товар, я изначально все это воспринимаю вот так (показывает руками жест отстранения).

— Вот, именно…

—  Если я вижу, что ко мне приходит человек в потертых джинсах не потому, что модно, а потому что, к сожалению, на другие не хватает денег, и я понимаю, что он их одел не специально. А просто на нем одето то, что на нем одето. Если он начинает что-то мямлить, запинаться и крайне невнятно мне что-то рассказывать, я понимаю, что этот человек не наглый, что это человека, скорее всего, чем-то болен, в смысле творческого процесса…

— Это не факт, что он талантлив, Сергей.

— Ну, не факт, нет, подождите, мы сейчас до этого дойдем. Тут важна какая-то интуитивная связка. Я же не говорю о том, что он талантлив. Важно, чтобы я его принял, да, и выслушал. Даже когда он позвонит мне по телефону, мне важно, чтобы он хоть что-то промямлил, а не напористо, как я вчера иду по Мосфильмовской, меня встречает там какой-то композитор: «Когда возьмете мою музыку в кино?». Я думаю, боже мой, спаси и сохрани! А таких много. И вот тогда, когда я понимаю, что мне он импонирует своей какой-то беззащитностью, вот тогда ему логичнее всего дать какой-то сценарий или какие-то наборы кадров. И я, скорее всего, их посмотрю, это я поставлю на место продюсера, это не значит, что это так и есть. Но я и сам как бы бывал в таких ситуациях, в качестве просящей стороны. И вот тогда у меня есть возможность понять — человек талантливый, человек не талантливый. Где что-то рассмотреть, где-то у талантливого не хватило денег, здесь вот надо что-то доработать, есть какой-то потенциал. Так что это возможно все. Почему нет, почему? Ну, конечно, сложно. Надо знать к кому идти. Скорее всего, не примут. Масса слагаемых. Раньше было проще. Раньше, когда Госкино давало денег, теперь Госкино денег не дает. Дает только вот этим восьми компаниям. Теперь не знаю, теперь мы все остались без работы, прощу прощения за сумбур.

— Да не сумбур это абсолютно. Кстати, это абсолютно точная характеристика всего, что происходит. И что делать? Вопрос риторический практически.

— Я не знаю что делать. Я в этой связи тоже, как водится, доложил президенту на встрече с ним и написал письмо, и оно дважды было в прессе опубликовано. Но, опять же пришел ответ из администрации. (Смеется.) Там достаточно много умных и компетентных людей, они знают что делать. Я написал, ну, как же так - огромное количество художников осталось без работы. Художников. Не Володе Хитиненко, которому все равно, что снимать: два фильма в год — два, три — так три. Самое ужасное ведь, что в том лагере находятся не просто бездари, а люди, которые когда-то сформировали отечественную культуру, во всяком случае, отечественный кинематограф — это Михалков, Хитиненко и много еще там… Это же пласты, которые вдруг взяли и рухнули. Как утес какой-то, который висел, висел и непонятно почему обвалился. И все! Просто ниже уже ничего не бывает.

— Вы к какому-то из лагерей принадлежите или дистанцируетесь от всего этого?

— Нет, боже упаси! Я не принадлежу ни к какому лагерю, потому что было какое-то коллективное письмо, что мы выходим из Союза кинематографистов. Я как-то не очень понимаю, почему я оттуда должен выходить из Союза кинематографистов. Пусть оттуда выходит Михалков. Почему я должен выходить? И что значит создать новый Союз? Ну, будет еще одно общественное объединение, их итак у нас миллион. И потом не все фамилии в этом списке вызывают у меня личное доверие и уважение из числа тех, кто написал письмо Михалкову… А с теми ничего общего не хочу иметь, потому что это до такой степени, на мой взгляд, унизительно. Я помню, мы там у Димы Быкова обсуждали, еще перед праздником. Там какое-то военное кино, цензуру военного кино, а основой как раз для этой передачи стал фильм «Предстояние», который я в тот момент не смотрел. И я сказал то, что нашло подтверждение вчера, когда я начал смотреть этот фильм. Я сказал о том, что человек (в данном случае про Михалкова, конечно, очень много чести ему, но это такая знаковая, так еще и образная фигура, на которую можно отсылать), который 15 лет выстраивал мизансцены с самим собой любимым, с властью, с деньгами, у него до такой степени все выхолощено внутри, что ничего уже он никогда не сделает. Его больше нет, он умер как художник и никогда уже не возродится. И сделал он это сознательно. Может быть, он и не делал этого сознательно, но он сознательно вел себя таким образом. Потому что он тогда не понимал все о великой ограниченности, при этом вот здесь (показывает) объем под названием сердце куда-то уходит и ничего не остается. Без этого органа, к сожалению, одним умом и одним профессионализмом, опытом ничего делать невозможно. Если в сердечную мышцу не задействовать, там все пропало. Вот так с ними в подавляющем большинстве, поэтому, боже упаси, никогда я никакой компании с ними быть не хочу. Я помню, это случилось со Съездом. И Михалков меня пригласил в Правление Союза кинематографистов. Ну, видимо, я ему был нужен, как человек какой-то определенной гражданской позиции. Был сложный эпизод такой достаточно для меня, человека, очень много видевшего на своем веку, но достаточно такой сложный был драматический период потому что я понимал, что пойти я не пойду, а не пойти тоже проблематично, потому что все «зарежут». Это та фигура, которая забывает. Она слишком злопамятна. Но это не важно, потому что это потом все равно все «зарезали». И вот пока я в каких-то нравственных сомнениях находился, а надо было просто сесть и написать письмо. Я так и сделал, сел и написал письмо, в котором от всех предложений отказался. Мне жена моя говорит: ты понимаешь, ведь через год никто и не вспомнит о том, на что ты пошел ради этого. Об этом будут знать и помнить несколько людей, но самое страшное это то, что будешь помнить и знать об этом ты сам. А потом говорит, не забывай, это я не я придумала. Чем больше мы совершаем компромиссов в нашей жизни, тем больше с каждым компромиссом в нашей жизни, здесь вот (показывает на сердце) просто что-то пластами изымается и все. И обратно вернуть уже невозможно.

— Удивительно, у меня в голове всплыла одна из загадок Леонардо да Винчи: чем больше из меня забирают, тем больше я становлюсь. Яма. Вот это собственно очень подходит, нет?
Ну что? Близится время завершения. Давайте такой вопрос, Сергей, в окончание. Мы говорили о ситуации не очень хорошей, далеко не хорошей, в общем плачевной по большому счету. Чтобы вы сделали бы, будь у вас возможность, обычно я задаю такого рода вопрос. Вы - президент России, так, умозрительно. Вот, вы - киношный президент России, да? Вам нужно сделать что-то в кино, в литературе, в искусстве. Вот какой буквально первый шаг, ну, может быть, два первых шага, если одного мало.

— Ну, я бы, наверное, все-таки претворил в жизнь свой проект. Я считаю этот свой проект решением 80 процентов вопросов, на сегодняшний день существующих в нашей культуре.

— Он был опубликован?

— Нет, опубликован не был.

— А это возможно?

— Да, возможно.

— Но давайте мы попробуем опубликовать и пообсуждаем?

— Я его даже Лукашенко предложил, может быть, ему понадобится. (Смеется.) Но никому не понадобилось.

— А он в это время в Австрии был.

— Дело не в моим амбициях, а просто хотелось, чтобы как-то… Ну, мы опубликуем, что от этого изменится, абсолютно, к сожалению, ничего. Вот, наверное, это главное, чтобы я сделал. Потому что там было практически все предусмотрено, я  долго его вынашивал.

— Но и какие там первые шаги, если не будут публиковать, то скажите. Или там невозможно говорить о первых, вторых?

— Ну, там масса особая, я просто сейчас как-то затрудняюсь сказать, потому что, действительно, какая-то просто научная работа. Не так много страниц (может 10). Единственное, что я могу сказать потому что сможем, не сможем мы опубликовать. Потому что я сидел на даче, а надо было срочно выезжать на встречу с президентом.
Я себя поставил на место вообще всех служб и должностей, которые только возможны — экономические, юридические. Я попытался въехать в ситуацию театра. Это все происходило умозрительно, потому что я сидел на даче, и проконсультироваться мне было не с кем. Кино какое-то там, книгоиздательство, библиотечная деятельность, фестивальная и так далее. Но сказать, что там было главным, правда, мне сейчас очень сложно. Главной была все-таки (еще раз повторяю), но, наверное, основная задача без запрещения чего-либо иметь возможность на вытеснение субкультуры посредством подлинных произведений культуры. И как следствие, для этого нужно было предоставить всего лишь возможность эфирную. Ну, и естественно, финансовую тоже, потому что онаг лавная во всей этой истории. Если бы я стал кинематографическим президентом России, я бы, конечно, львиную долю денег потратил бы на культуру. Потому что очень хорошо понимаю, что это главное на сегодняшний день. На сегодняшний день — это главное! 20 лет назад это было главное, и через 30 лет это будет главное, а сейчас особенно.

— И работали бы с менеджерами, которые бы распределяли бы эти деньги.

— Ну, здесь вопрос десятый. (Смеется.)

— Ну не с художниками же работать в этом смысле?

— А почему нет? Очень часто бывает, что работаем с художниками.

— На прямую. Надо же взвешенно принимать решение, да? Кому и сколько нужно. Человек видит свою картину за 200 миллионов баксов…

— Нет, вы понимаете, вот, допустим, у министра обороны у Сердюкова помощник министра — это бывший топ-менеджер фирмы «Ленстройреконструкция», да? Поэтому у нас министерство обороны такое. А, допустим, у Иванова был помощником министра генерал-лейтенант Чоботов, и было другое министерство обороны. Понимаете, это ведь тоже принципиально - кто будет в замах, и как ты их будешь отбирать, какой ты создашь механизм для контроля над их работой. Это, на самом деле, не так сложно проконтролировать всех тех, кто там отчитывает от нашего бюджета так по миллиардику и больше. И это совершенно нормально и сходит с рук, как будто так и должно быть. И менеджер менеджеру рознь тоже, понимаете?

— Это так, это извечный вопрос во всем мире.

— Понимаете, когда мы монтируем кино, нам надо, мне важно иметь монтажера циника и сострадать ему, чтобы я, глядя на его реакцию, его замечания, если он себе их позволяет, а я всегда прошу монтажера, чтобы он делал мне замечания, мне это важно. Мне важно его пробить. Вот я его здесь пробью, значит, у меня получилось. А если он будет сидеть с постной мордой такой циничной, абсолютно равнодушной ко всему человеческому, значит, у меня не получается. Тогда самому надо…

— Понятно. В общем, мы сегодня проговорили час о том, чтобы постных лиц ни у монтажеров, ни у кого (смеются) в этой стране не было.

— Желательно.

— Но, наконец-то, чтобы побольше было живых лиц. Может быть, это у нас здесь, в Москве, такие впечатления? Вот езжу я по дальней Московской области, там все-таки другие лица.

— Да лица-то другие, а жизнь-то та же самая.

— А жизнь та же самая, да и похуже еще.

— К сожалению.

— Спасибо, Сергей, спасибо!

— Спасибо, всего доброго!