Департамент собственной безопасности (ДСБ) перестал считаться одной из самых влиятельных структур в МВД, после того как потерял статус управления. Подобная метаморфоза постигла и всю вертикаль УСБ. Те, кто должны были заниматься в регионах чисткой своих рядов и инициировать посадки «оборотней», де-факто занимались обычным шантажом: собирали компромат на своих коллег и во избежание лишних проблем для последних им же и продавали. Сегодня их перестали воспринимать всерьез.

В системе МВД дээсбэшников не любит никто: с каким бы оперативником или следователем ни приходилось общаться, на упоминание «чистильщиков» большинство реагирует только обсценной лексикой. И это объяснимо: во многих случаях для давления на следствие или работу оперативников (которые, допустим, чересчур рьяно взялись за «неудобное» дело) использовались именно структуры собст-венной безопасности. Причем совершенно необязательно было действительно уличать в чем-то коллегу — достаточно начать проверку и замучить вызовами для дачи объяснений, после чего энтузиазм у следователей и оперов быстро пропадал. Кроме того, компромат, собранный внутренней контрразведкой, мог быть бесценным материалом для карьерных войн.

Безусловно, были и исключения: некоторые сотрудники ДСБ, например, не раз оказывались на стороне потерпевших от действий милиции, а также на стороне журналистов, в том числе и «Новой, — инициировали на основании наших материалов о коррумпированных сотрудниках милиции проверки, которые, впрочем, благополучно херились в прокуратурах.

Однако в преддверии «большой чистки», которая по идее должна сопровождать объявленную реформу МВД, многое изменилось. У ДСБ отобрали немалую часть прав и функций, и потому сегодня вызовом на Большую Пионерскую мало кого испугаешь. Коррумпированные сотрудники понимают: в сложившейся ситуации им гораздо проще договориться со следователем, которому попадет материал из ДСБ, нежели с самими «чистильщиками», которые этот компромат собирают.

Чего лишились дээсбэшники: они не могут вмешиваться в уголовные дела (например, изучать следственные материалы), а для того чтобы проверить декларации сотрудников милиции и членов их семей, приходится пройти такие бюрократические дебри, что проще этого не делать. Думается, подобное сделано не случайно. Смотрите сами.

Приказ № 205 о необходимости предоставления деклараций министр Нургалиев подписал 19 марта. Однако в этом документе никак не прописано, кто имеет право знакомиться с декларациями и, следовательно, проверять их. Декларации подаются в кадры, где по идее они должны подшиваться к личному делу. Но, во-первых, к личному делу получить доступ непросто, а, во-вторых, пока в тех личных делах, которыми интересовались наши знакомые в ДСБ, необходимых данных о доходах милиционеров они не обнаружили.

Ограничен доступ к этим сведениям и для журналистов, и для общественных деятелей: в приказе министра Нургалиева говорится, что все данные о доходах милиционеров и членах их семей — конфиденциальные. Вот и получается, что приказ министра Нургалиева существует в какой-то параллельной действительности: он есть, но узнать, как он применяется, сколько зарабатывают милиционеры, их жены и дети, а также какие у них источники дохода, — трудно даже для служб собственной безопасности. То есть тренд соблюден — декларации есть и борьба с коррупцией на бумаге присутствует, но на практике нет ничего…

Потеряв былую влиятельность, ДСБ лишился рычагов давления на подразделения МВД и, соответственно, своего основного источника доходов. Но у этого есть и оборотная сторона. Сегодня, когда заходит речь о необходимости серьезных проверок (например, по делам Магнитского, Трифоновой или немецкого автоконцерна Daimler), все чаще от сотрудников ДСБ приходится слышать примерно такое объяснение: какой смысл лишний раз подставляться и что-то всерьез проверять, если времени и сил на этот уйдет немерено, а следователь все равно не даст ход делу, крайними же сделают нас?