…У выхода из метро я услышал сначала молодецкие крики, а уже выйдя, увидел, что бьют. Полосатые нательные майки, лихо заломленные на стриженые толстые затылки голубые береты, подкопченная летом мускулистая плоть и слегка уже снулые, подзалитые пивом глаза. Я милого, как говорится, узнаю по походке. И если целые серые кучи ментов стоят, не шелохнутся, будто каждому причинное место защемили прищепкой, а вокруг бушует солдатчина, шарахаются в испуге прохожие и кого-то все время то ловят, то валят в обнимку и душат от любви, то тут долго думать нечего – на дворе День погранца или День десантника, один из двух, значит, излюбленных народом дней, когда каждый человек мужеска полу, отправляясь утром на работу, втайне мечтает только об одном: вернуться домой не избитым и не подвергнутым какому-нибудь дополнительному унижению.

Я пишу эти строки, вспоминая события давно минувшие и совершенно уже безопасные – День десантника прошлого года, но – прошу заметить – еще не зная, каково будет нынешнее торжество и стану ли я и на этот раз свидетелем залихватских мордобоев, купаний в фонтанах и молебнов за славное воинство российское по ТВ. Не зна-ю. Знаю другое: День ВДВ – событие не рядовое. И к событию этому давно надо как-нибудь отнестись кому-нибудь из журналистов. Ибо не всякий праздник сограждане наши проходят через тайфун, будто ничего не замечая, нарочито глядя перед собой. Не всякий раз хамство и унижение слабого обретают такой триумфальный размах.

Но я не дорассказал.

Прохожие, значит, как всегда торопились куда-то, нарочито глядя перед собой, чтобы не видеть шумные скопления празднующих. И это было правильно: опасность их миновала. Не повезло другому: помню, как три полосатых десантника, как гончие, гнали перед собой «черножопого», по виду казаха, который смотрел вперед скорее удивленно, чем испуганно, но бежал все равно быстро, не сбавляя темпа. Но тщетно. Дюжие руки достали его, удар в ухо свалил. Дальше трое мускулистых парней буднично били казаха – маленького, по сложению тщедушного, но жилистого и выдубленного непогодами степей до высокой степени живучести. Он, похоже, так и не понял, за что стали его бить, но все случившееся с ним переносил стойко, как природный катаклизм, все с тем же легким удивлением в раскосых глазах. Голова его была крепкая, круглая, как бильярдный шар, и сыпавшиеся со всех сторон удары по этой голове переносил он равнодушно, без единого звука, так что избивавшие не могли даже разозлиться как следует и скоро бросили его. Рядом стоял какой-то щеголевато одетый кавказец и, скрестив руки, с любопытством взирал на эту расправу. Он, разумеется, по фашистской классификации тоже был «черножопый» и вроде бы находился в зоне опасности,  но крепкие парни в матросских майках были ведь не фашистами – помилуй бог! – и всякую там «черноту» били не из каких-то там абстрактных идеологических представлений, а по широте нашей русской души. Это-то, надеюсь, понятно? А в этой душе рабство – оно воспитывалось веками царизма и коммунизма, а в особенности для этих ребят – годами службы в родной советской-российской армии. Поэтому они не переворачивали машины с «черножопыми», не врывались в их рестораны, откуда их тотчас бы и с большими потерями выбили, и даже щеголеватого кавказца, который, скорее всего, и был-то не более чем владельцем цветочного ларька, не трогали, напуская мандраж на беззащитного обывателя, с кулачищами прилипая ко всякой «черножопой» мелкоте, собратьям по пролетарским профессиям, – как стайные псы, которые прежде всего травят самого слабого, доходяжного, а на вожака даже зубы не смеют скалить.

Двери метро бесконечно выплевывали все новые и новые подразделения экс-десантуры, которые шли и шли в направлении ЦПКиО со знаменами, баллонами пива, слегка постаревшими чувихами, подругами, значит, их боевой дворовой юности и свеженькими шестнадцатилетними девчонками в беретах по самые намазанные тушью глазки, которым просто нравилось греться в ореоле грубой мужественности и крутого солдатского пота разгулявшихся, хоть и отслуживших свое бойцов.

Чувствуя ущербность своего выбора и ненастоящесть всего своего и внешнего, и внутреннего облика, одетые в серую мешковатую форму 18-летние ребята, которые вместо службы в армии предпочли служить в милиции, – стайкой прятались за колоннами метро, кажется, больше всего опасаясь, чтобы их самих не избили.

Да и толпы настоящих ментов ни во что не вмешивались, предоставляя братве в синих беретах дуть пиво, обниматься с девчонками, орать во все горло, прыгать через турникеты и показывать прохожим «факи». Ворон ворону глаз не выклюет, а уж братишечки-то, братки! Родственность – она определенно сквозила в поведении бывших десантников, словно вернувшихся на родину в день своего дембеля, а может быть, и вообще в фантастически оживший дембельский альбом, где собраны все братки во всем своем величии, как, значит, старшие братья всего нашего народа, которые придут и спасут, и порядок наведут, и все им рады.

– Мама! – кричали пьяные сынки, обращаясь к хозяйке турникетов метро. – Пусти нас так, а то у нас денег нету!

– Ну, так уж и нету! – смущалась мама и пускала «сынков», которые тут же, не долго думая, устраивали обвал на эскалаторе, пихая в спину зазевавшихся студентиков с рюкзаками и побледневших растаманов.

Прочь, яйцеголовые!

Прочь с дороги, трезвенники недоношенные!

Дорогу браткам! Слава ВДВ!

Вечером по телевизору показали, как запасники славного воинства российского купаются в фонтанах, и с почтением говорили об этом как о новом народном обычае. Камера показывала общий бравурный план, стараясь не акцентировать внимания на отдельных не в меру пьяных или подбитых физиономиях. Показали, разумеется, и крестный ход. Священство с хоругвями в сопровождении эскорта с автоматами Калашникова двигалось торжественно, словно официально готовилось второе пришествие Христово. Одновременно комментатор нес какую-то околесицу про Илью-пророка, который, значит, в нашем православии назначен покровителем ВДВ. Во придумали! Илья-пророк – покровитель этих гопников! Со смеху помер бы, если б не беспощадный топот солдатни, опившейся пива до икоты, не ослиный рев, с утра до вечера перекатывающийся под сводами метро и на улицах, и не черные забавы над несчастными гастарбайтерами – чернорабочими строящейся столицы.

Нет, смеяться не хотелось. Наоборот, стыдно было и за власть, раз в год отдающую город на мелкое растерзание и грубую потеху своей огромной отслужившей и больше не нужной армии, и за попов, кадящих фимиам всему этому позору, а главное, за самих этих ребят, бывших десантников, а ныне шоферюг и работяг, живущих днем этого погрома из года в год, как самым ярким, самым светлым воспоминанием. Но я хотел бы знать, что же это за жизнь у них, если все это пьяное и кровавое братание – и есть наивысшая радость? Что же это за беспросветная, беспонтовая, постылая жизнь – если только день, когда власть дает своим бывшим легионерам «добро» на пьянку и дебош, – воспринимается как день торжества справедливости?!

Я вот что предлагаю:

1)  В День ВДВ отменить стыд.

2)  Объявить День десантника Праздником Русской Души и кристаллизующейся в народе национальной идеи.

3)  Слова «слава ВДВ!» сделать в день праздника официальным торжественным приветствием, обязательным как в правительственных (и прочих государственных) учреждениях, так и между частными лицами, имеющими гражданство РФ. Приветствие сопровождать крепким рукопожатием и богатырским похлопыванием по спине.

4)  Считать питье пива, водки, купание в фонтанах, кулачные бои и мелкие архитектурные разрушения в День ВДВ проявлением не хулиганства, а удали и молодечества, свойственных русскому народу.

5)  Считать День десантника праздником мононациональным и моноконфессиональным, в связи с чем рекомендовать гражданам РФ нерусской национальности, а также лицам, не имеющим гражданства РФ, в этот день не покидать мест постоянного или временного жительства или мест временной работы, чтобы не мешать празднику.

6)  Всех лиц русской национальности, в день праздника оставшихся по каким-либо причинам дома и не разделяющих положения 1-5 праздника, не считать больше лицами русской национальности.