Ровно двадцать лет назад закон о государственном предприятии дал старт реформам в сфере собственности в России. И ровно двадцать лет спустя один из богатейших людей России Олег Дерипаска заявил в интервью Financial Times, что готов отдать государству свой «Русал» — крупнейшую в мире алюминиевую компанию, — как только от него это потребуют. Спрашивается: где мы бродили эти двадцать лет и куда пришли?

Закон о госпредприятии, принятый летом 1987 года, давал предприятиям права хозяйственной самостоятельности. Казавшийся на первый взгляд весьма прогрессивным, в реальности он стал неудачным дитем перестройки. Так называемая третья модель хозрасчета и открывшаяся вскоре возможность создавать кооперативы позволили предприятиям концентрировать прибыль от продажи продукции в этих кооперативах, в то время как издержки оставались на балансе госпредприятия. Первый опыт заставить экономику работать на принципах смешанной собственности — с одной стороны, как бы государственной, а с другой, как бы частной — имел вполне драматические последствия.

Еще тогда критики идеи хозяйственной самостоятельности предприятий в условиях госсобственности и регулируемых цен сравнивали эти новации с тем, как если бы в стране с правосторонним движением отдельным гражданам разрешили ездить по встречной полосе. Авторы шутки вряд ли подозревали, сколь буквально и точно им удалось сформулировать принцип, оказавший столь решительное влияние на судьбу русского капитализма в следующие двадцать лет. Вряд ли могли предполагать, что именно езда по встречке станет — в метафорическом смысле — и главным принципом капиталистического успеха по-русски, и наглядным — уже в буквальном, неметафорическом смысле — подтверждением и свидетельством этого успеха.

Состояние 39-летнего Олега Дерипаски, готового отдать свою компанию государству по первому намеку, западные деловые издания оценивают в районе $21–23 млрд. О где вы, наивные дети 90-х, – «олигархи» первой волны? Вы первые поняли, как ездить по встречке в новых условиях хозяйственной свободы. И добыли благодаря этому свои первые миллиарды. Вы гордились тем, что не зависете от государства и что это уже государство в чем-то зависит от вас. Но тут полосы опять поменяли местами. И оказалось, что ездить по встречке теперь — это уже с другой стороны. Что теперь гордиться надо не независимостью, а зависимостью. И не говорить про свой капитал: «это мое», а говорить про него: «это не мое». И тогда этот капитал можно еще удесятерить.

На первый взгляд заявление Дерипаски — ритуальная присяга, призванная обезопасить бизнес. Ведь зачем отнимать у того, кто сам готов в любой момент отдать. А потому демонстративная готовность отдать есть лучшая (или даже единственная) страховка от того, чтобы у тебя отняли. Но, кроме того, оно вновь заставляет задуматься над тем, что же за форма собственности господствует сегодня в крупном российском бизнесе.

Действительно, а чем, собственно, отличается владелец Дерипаска от управляющих крупнейшими госкомпаниями? Как и они, на все свои крупные сделки он должен получать «добро» в Кремле. Как и они, должен давать деньги на разные политические кремлевские проекты. Помогать, кому скажут, и не помогать, кому запретят. Как и они, он будет управлять своим бизнесом до тех пор, пока в Кремле не решат, что его время прошло.

А с другой стороны, чем руководители крупнейших госкомпаний особенно отличаются от Дерипаски? Как и он, они проводят IPO, выходят на международные рынки слияний и поглощений, занимают миллиарды у западных банков. Как и он, они, я надеюсь, не бедствуют. Как и он, они максимизируют прибыли своих корпораций, чтобы покупать все новые активы и занимать все большую долю рынка в областях наибольшей доходности.

Однако если экспансия компаний Дерипаски все время вызывает некоторые подозрения и требует постоянных как ритуальных, публичных, так и разных непубличных знаков полной лояльности, то экспансия госкомпаний не только приветствуется в Кремле, но и получает конкретную поддержку — силовую, административную и финансовую.

Более того, наши госкомпании открывают огромные возможности для составления частных состояний, находящихся под защитой государства, а не трясущихся от страха стать объектом его агрессии. Дело в том, что наши крупнейшие госкомпании на самом деле госкомпаниями не являются. Это акционерные общества, в которых государству принадлежит контрольный пакет. Смешение этих понятий приводит к замечательному эффекту. Активная помощь государства госкомпаниям не вызывает в обществе ни возмущения, ни удивления — это же государственное! Но это не совсем так. И в результате главными бенефициарами от осуществляемой с помощью государства накачки этих компаний все новыми активами оказываются их частные акционеры. Стоимость их долей растет как на дрожжах. И разумеется, такой темп роста был бы невозможен для компаний, действующих на обычных рыночных условиях. Без поддержки прокуратуры, ФНС, Росприроднадзора и прочих силовых органов.

Олег Дерипаска также не является собственником «Русала», а лишь контролирующим акционером. Если он перестанет им быть, то есть оставит себе крупный миноритарный пакет, а «лишнюю» часть отдаст государству и возглавит компанию уже в качестве одобренного Кремлем менеджера, но зато получит в помощь государственную машину, а возможно, и доступ к тем деньгам, которые государство намерено закачивать в ближайшие годы в экономику, то и в чисто коммерческом смысле его «щедрость» окажется вполне рентабельной.

И действительно, разрешить некоторым компаниям действовать на рынке как частным, то есть стремиться к захвату как можно большей его доли, и при этом снабдить их поддержкой всей государственной репрессивной машины, это все равно как разрешить в стране с правосторонним движением ездить по встречке. Только теперь на все том же представительском «мерсе» обязательна государственная мигалка, а еще лучше — милицейские номера. Ну а та неразбериха, которая возникает при безудержном разбухании холдингов с госучастием, со всеми их «дочками» и «внучками», в вопросе о том, где кончается частное и где начинается государственное, позволяет отчасти прогнозировать результаты новых опытов в области смешанной собственности — нашей «четвертой модели» хозрасчета.