«Православная церковь, в годы гонений отнюдь не очистившаяся и не окрепшая, а только научившаяся сугубым компромиссам, мечтает стать господствующей идеологической силой, да уже как бы и стала. Но это неэффективная, искусственная идеология, не обладающая даже тем мифотворческим запасом, который одно время был у большевиков…».

В России наблюдается активное стремление построить национальную идентичность вокруг традиционных ценностей церковной жизни и православия. «Русская идея» сейчас – это традиция, исконно-русское, апелляция к величественной (?) старине, дающей как бы вечный образ России. А самое, так сказать, вечное – православие. Еще Достоевский говорил: русский человек прежде всего православный; русский и православный, получается, – понятия тождественные и по объему, и по содержанию. И речь при этом не шла о каких-либо догматических различениях в деноминациях христианства, а о целостной характеристике русского человека. Тогда остается непонятным кардинальный факт: почему русский строй, включавший православную церковь, «исчез в одно мгновение» (Розанов). И не надо говорить о патриархе Тихоне и пасхальном крестном ходе 1918 года: это рябь на воде, воронка от быстрого погружения тонущего корабля.

Увы, прав оказался не Достоевский, а Белинский, написавший в письме Гоголю, что русский человек нерелигиозен, говорит про иконы: годится – молиться, а не годится – горшки покрывать. Православные священники не пользовались духовным авторитетом в народе, не говоря уже о высшем обществе, где их попросту не принимали. Сравните это с тем, как поляки отстаивали – и отстояли! – свою католическую церковь, или с какой-либо сценой в европейском романе, где священник – привычный гость великосветских салонов. Да хоть и «Войну и мир» взять: уже в первой сцене – аббат Морио у А.П.Шерер.

Священник в русском быту – это та или иная модификация отца Ильи  в «Очарованном страннике» Лескова: ходя со службой по дворам в церковные праздники, в каждом дворе выпивал по рюмочке, так что до последней избы добредал уже совсем пьяненьким и уже не пил, а сливал подношение в бутылочку под ризой. Рассказчик вспоминает это с умилением. Такой тип бытовой религиозности назывался обрядовым благочестием – и никаких духовных экспликаций не знал.

Роль религии в том или ином обществе нужно оценивать не с точки зрения ее догматов, а по той культурной среде, в которой эта религия приживается – или которую создает. Даже до татаро-монгольского завоевания культурная среда в России была не сравнима с той, что существовала в Европе. Та питалась от античных корней, а Русь имела в восприемниках одряхлевшую, застойную Византию. И главное: она была лишена культурных языков того времени – латыни и греческого. Кирилл и Мефодий, принесшие на Русь болгарскую грамоту, оказали ей медвежью услугу. Об этом писали и Шпет, и Федотов. А из завоеванного турками Константинополя культурная элита убежала отнюдь не в Россию, а в Италию.

Считается, что непоправимый урон православной церкви нанес Петр, ликвидировав патриаршество. Это мнение, что называется, узко-партийное, исходящее из круга инсайдеров – самих церковных иерархов или не в меру благочестивых мирян. История с огосударствлением церкви в России имеет другой смысл – демонстрируя в очередной раз грубые приемы отечественных вестернизаторов: это была попытка скопировать порядок церковного строя в протестантских странах вне контекста и духа самого протестантизма, великого движения Реформации. Вестернизацию в России проводили сверху – как Петр, так и Ленин, насаждавший социализм («захватив государственную власть, мы в ускоренном порядке создадим в стране предпосылки социализма»). А сверху, с крыши, ничего не построить. Фундамент же русский был неподходящим для культурного строительства: неграмотное крестьянство, при этом пребывавшее в крепостном состоянии.

Реформация – подлинная предпосылка цивилизационного развития – начинается с грамотности, с чтения  хотя бы – или тем более – Библии. Протестантская установка – каждый сам себе священник – основа свободной, самодеятельной личности вырабатывалась в этом чтении: прямое отношение к Богу, минуя посредничество церкви. Это было так именно на Западе, где католическая церковь обладала неслыханными культурными богатствами. Тем не менее само христианство было спасено в Реформации, сделавшей из него орудие индивидуального воспитания. (Формирование личности в католических странах – результат Ренессанса.) В России до Александра Первого не было даже русского текста Священного Писания, и Библейское общество, сделавшее перевод и начавшее религиозное просвещение народа, очень скоро подверглось опале. Человек, знавший грамоте и «начитанный от Писания», вызывал недоверие.

«На Руси все православные знают, что кто Библию прочитал и «до Христа дочитался», с того резонных поступков строго спрашивать нельзя; но зато этакие люди что юродивые – они чудесят, а никому не вредны и их не боятся» («Однодум» Лескова).

В том-то и дело, что боялись, – начальство боялось. Это история русского сектантства и всех репрессий огосударствленной церкви. Но ведь сектантство, едва ли не во всех своих вариантах, и было живым религиозным течением. В нем, вне окостеневших церковных структур, происходил свободный религиозный поиск, то есть становление самодеятельной личности. В сущности, это было протестантское движение. Тут дело отнюдь не в содержательной тематике религиозного сознания, а в самой форме самостоятельного поиска истины. Древнейший пример такого становления – иудаистская религиозность, талмудизм. Это, грубо говоря, тренировка мозгов, в дальнейшем оказавшихся весьма способными к математическим и всяким иным светским дискурсам. В дальней перспективе это путь не религиозного обновления, а культуры, культурного созидания, подготовка на века культурного резерва.

Еврейство же в своих исторических вариациях являет еще одну черту, характеризующую передовое сознание: таковое конструируется и обостряется в обстановке репрессий, вырабатывая защитные барьеры у маргиналов, аутсайдеров. «Если долго бить зайца по голове, он научится спички зажигать» (Чехов). Маргинал способен вырваться из плена обыденности, из отчуждающей системы Das Man. Он не подчиняется диктату «людей», «как у людей», рутине. Ему нечего терять, кроме своих цепей (иудаистская подоплека Марксова мифа о пролетариате). И тут происходит парадоксальное: в самой жизненной борьбе маргинал оказывается успешнее людей мэйнстрима. Это тема «протестантской этики и духа капитализма». Не случайно пуританскую  религиозность называют реставрацией религиозности ветхозаветной: сказалось психологическое родство преследуемых. В России такой тип личности создался, как известно, в расколе, давшем стойкие типы успешных предпринимателей. И тут дело не в двуперстии, не в сугубой или трегубой аллилуйе, а в самой обстановке формирования этих людей: преследование закаляет и способствует инициативам, нестандартным патернам поведения, способствующим жизненным успехам.

Чрезвычайно важно еще одно обстоятельство: преследуемые необходимо вырабатывают солидарный образ жизни, создают крепкие общины, землячества, практику взаимовыручки. Вот вам настоящее зерно гражданского общества, его живая полицентричность. Это и есть строительство «снизу». Личность создается не в пустоте отверженности и изгойства – таковое возможно разве что у гения и даже способствует гениальности, а в «стачке» со своими, в солидарном противостоянии тотализирующим структурам государства и монопольной церкви.

В России была институция, казавшаяся перспективной именно в вышеуказанном смысле, – крестьянская община, как будто бы живое образование народной жизни. Но община была мистифицирована как революционными народниками («ячейка социализма»), так и религиозными старателями, сублимировавшими ее едва ли не  в церковь как «соборный дух». (В России из церковной соборности старались делать инструмент познания, вроде гносеологического субъекта на Западе.) Но в реальности своей крестьянская община была инструментом государственного фиска прежде всего, и она не была живой даже в сельскохозяйственном смысле, потребовалось начать ее ликвидацию (Столыпин). Зато именно в сектантских общинах создавались эффективные формы хозяйствования (толстовские коммуны - даже при советской власти, см. у Солженицына в «Архипелаге»).
Пресловутый «русский религиозный ренессанс» был верхушечным и в чем-то даже «декадентским» движением. Религиозная реформация возможна лишь как широкое народное движение. И русское сектантство было такого рода движением. У него не было единого центра, но фигура общепризнанного вождя уже намечалась: Лев Толстой, человек ярко выраженного протестантского склада, недаром такой успех в качестве религиозного мыслителя и проповедника имевший именно на протестантском Западе. Отлучение его от церкви было ответом русского православия на складывавшуюся ситуацию. Потом Толстой умер, а в России вместо реформации произошла революция, совсем по-иному расставившая фигуры на историческом поле.

Нынешняя церковная реставрация – косметический, отнюдь не «евроремонт». Вообще в христианских странах ныне не существует религиозной мотивации. И в России средний класс ныне создается в иных условиях, которые всем известны. Ему не дают развернуться государственные структуры. А православная церковь, в годы гонений отнюдь не очистившаяся и не окрепшая, а только научившаяся сугубым компромиссам, мечтает стать господствующей идеологической силой, да уже как бы и стала. Но это неэффективная, искусственная идеология, не обладающая даже тем мифотворческим запасом, который одно время был у большевиков. Во всяком случае, проекту «конкурентноспособного человека», выдвинутому с вершин власти, православие никак способствовать не может.