Сегодня мы завершаем публикацию газетной версии очередной публичной лекции Александра АУЗАНА, прочитанной им в клубе Bilingua в рамках проекта “Публичные лекции. Полит.ру”.

Напоминаем, что эта лекция — заключительная часть трилогии, посвященной новому политическому циклу, в который Россия вступит после очередных президентских выборов, очертаниям возможного договора между обществом и властью. Первая часть лекции была опубликована в прошлом номере “Новой”.

Исследования в разных странах показывают, что в принципе все-таки государство везде эффективнее решает вопросы безопасности, чем общество или частный рынок. Я могу привести чисто российское доказательство этого факта. От противного. Начало 90-х гг. Кто крышует начавшуюся на улицах наших российских городов торговлю? Криминальные группировки. Помните всхлипы 90-х гг. о том, как бессильны милиция и специальные службы, что у них нет техники, бензина, у них ничего нет, у них низкие зарплаты, а у криминальных группировок есть все?

Скажите, а кто крышует сейчас торговлю на улицах наших городов? Правоохранительные органы. Появилось понятие “красная крыша”. Это не только милиция, но это те самые, у которых “ничего”: ни бензина, ни техники. У них действительно не было ни бензина, ни техники, но они конкурентоспособны, потому что они имеют национальную связь, имеют возможность опираться (когда нужно) на писаный закон, понятный закон, они образуют более или менее единую систему. В этом смысле они конкурентоспособны в обеспечении безопасности.

Большинство тех, кто уповает на государство в защите безопасности, хотят простого. “Уберите черных. Не пускайте в страну. Введите порядок, если нужно, пусть будет комендантский час”. Это, я бы сказал, дешевый вариант. Дешевый на входе, потому что от человека ничего не требуется. Кстати, по опросу видно, что люди, которые этого требуют, сами наименее склонны к какому-либо действию, они говорят: “Пусть делают”. Это вариант гораздо более дешевый на входе, чем второй вариант, когда люди требуют от государства эффективной защиты при использовании парламентского контроля, судебных механизмов и т.д.

Но тут выход дороже, чем вход. Почему? Мне уже приходилось об этом говорить, что дело не в специфике Российского государства, это общемировое явление. Эффективность воздействия на преступное поведение прежде всего связана с двумя факторами. Это вероятность наступления санкций и уровень самой санкции. Но если мы смотрим с общественной позиции на эти сомножители, а потом смотрим с позиции власти, то у нас будет совершенно разное отношение к множителям. Потому что обществу очень важно, чтобы наказали того, кто опасен (высокая вероятность санкций), а для власти это очень дорого, это же надо действительно его поймать, потом иметь дело с мерзавцами-адвокатами, им доказывать, а они будут этого негодяя выкручивать из процесса и т.д. И не ударь его, хотя понятно, что это он, негодяй, все совершил. Дорого это.

А дешевле что? Поднять планку, сказать: “Будем наказывать жестче”. Причем лучше даже рублем и лучше в государственный бюджет, штрафом; а может, конфискацией всего имущества — это вообще класс! Это естественный интерес власти. Поэтому, как только мы вступаем на путь дешевого варианта, мы дальше не должны удивляться, что государство становится неэффективным. Потому что у него сняли ограничители и оно действует по пути наименьшего сопротивления, то есть применяет войсковую операцию там, где нужно полицейскую. Ну проще, когда ловят террориста, окружить квартал танками и по очереди расстреливать квартиры, по которым ходят террористы. А полицейскую операцию — она длится секунды, но ее готовить надо, нужны очень высококвалифицированные люди. Или проще бряцать оружием, чем находить дипломатические решения. Дипломатия — тонкая и дорогая вещь. А угроза применения оружия — это гораздо дешевле. Проще проводить депортации по этническому признаку, чем в суде тщательно разбираться, какие документы есть у этого человека.

Еще раз: дело не в злонамеренности, дело в том, что, как только снизили уровень требований, обменяв права человека на безопасность, вы получили неэффективную систему безопасности. Поэтому я бы сказал, что общественный интерес тут довольно простой. И люди это, судя по опросу, хорошо понимают. Нападения террористов боится такое же количество людей, как и произвола милиции. Люди понимают, что это дело связано с издержками произвола, поэтому вопрос стоит так: чем вы будете платить за безопасность? Вы будете получать неэффективную систему безопасности и платить натурой? Натурой платить всегда дороже.

Значит, нужно добиваться двух вещей. Первое: стандарт прав человека. Как только вы его снизили — получили неэффективность, как только на нем настаиваете — государство вынуждено действовать эффективными методами. Второе: за эту эффективность, конечно, надо платить — налогами. Поэтому перехожу к третьей части. Налоги.

Исследование по налогам мы провели большим консорциумом, инициатором которого был Е.Г. Ясин, а наш институт был оператором, координатором консорциума экономических исследовательских центров, который проводил исследование налогового администрирования.

Для начала важно понять отношения с фискальными органами, как они эволюционировали, как менялась формула договора. Я предполагаю посмотреть на три точки: 1997 г., 2001 г. и 2005 г. 1997 г. характеризуется тем, что не платят налоги. Население в трудном экономическом положении, но оно более или менее и иногда платит, бизнес практически не платит. Причем понятно, почему. Только что бизнес заплатил большие деньги в 1995—1996 гг. за продление этой власти. Он в нее инвестировал, теперь идите и работайте, какие вам еще деньги? А на углеводороды высоких цен нет, на социальные программы (не говоря уже о себе, любимых) надо где-то деньги добывать. И государство находит метод. Почему в 90-е гг. не было реструктуризации “Газпрома”, РАО “ЕЭС” и т.д.? Потому что раз люди не хотят платить деньги, то какой единственный метод получить деньги с них? “Не будут платить — отключим газ”. Поэтому возникли налоговые насосы. Эти монополии никто не трогал, потому что они в себя засасывали деньги, а потом с бюджетным ведомством делили: это — в бюджет, а это — сюда, остается в рамках естественной монополии. Вот так было устроено дело в 1997 г.

В 2001 г. совершенно другая формула. Налоги платят, причем практически все. Но практически все недоплачивают. Скажем, единый социальный налог 35,8% никто не платит, а платят примерно 20 копеек на рубль. Налоговая инспекция вмешивалась тогда, когда этот платеж сильно отклонялся от общественно признанного уровня. Причем обычно стучали конкуренты, они говорили: “Ну они совсем там оборзели, они уже 10 коп. с рубля платят! Ну, пусть хоть 20 коп. платят!”. И налоговая инспекция восстанавливала это равновесие. Это была неплохая точка, мы двигались в почти правильном направлении, нужно было просто ре-структуризировать налоги, сделать их более реальными. Там даже стала возникать очень опасная для государства идея: а за что платятся налоги? И в этот момент началась замечательная рекламная кампания, вы ее помните: “Заплатил налоги — спи спокойно”. То есть налоги — это не оплата каких-то услуг государства, а это снотворное. Мы тогда попытались ответить на это. Наш институт выпустил майки с надписью: “Я плачу налоги. Что взамен?”, которые пользовались огромным спросом в налоговой инспекции.

Теперь 2005 г. Мы опрашивали предприятия. Их было 677 в восьми регионах России — малый, средний, большой бизнес. Очень большого не было, они почему-то не любят отвечать на эти вопросы. Самые разные отрасли. Мы обнаружили два факта. Во-первых, здесь тоже живет эта “капитальная бюрократия”, или “бюрократический капитал”. Как устроена механика? Вам выписывают огромную налоговую недоимку и потом ее продают. Цены известны. Тогда они колебались, по нашему опросу, где-то от 12% до 20% от выписанной суммы недоимки. Причем это “кэшем”, и я сомневаюсь, что эти деньги поступают в бюджет Российской Федерации.

Второй факт, который, может быть, еще более настораживает. То, что основные налоги берут не с малых предприятий, а со средних, — это понятно. Они на виду, у них есть отчетность. (С малыми предприятиями работают санитарный врач и пожарная инспекция.) Но настораживает иное. Мы спросили: “Как изменилась доля в ваших общехозяйственных расходах налогов, официальных платежей на административных барьерах, неофициальных платежей, принудительного спонсорства?”. У всех предприятий с численностью занятых от 500 до 1000 человек все эти четыре показателя выросли. Они растут все! То есть заплатил налоги — это совершенно не означает, что тебе не надо платить взяток. В 2001 г. было не так. Поэтому я утверждаю, что если в 2001 г. мы имели очень несовершенную систему вертикального контракта (дань заплатил — дальше живи), то в 2005 г. мы имеем ровно ту ситуацию, которая известна из древнерусской истории про князя Игоря. Помните, как князь Игорь второй раз в древлянскую землю с полюдьем пришел? Чем дело кончилось, помните? Мы сейчас живем до княгини Ольги. У нас нет установленного размера дани. Эта система совсем не может жить.

В какую систему мы будем выходить? Я-то наивный человек. Знаете, есть фраза известного менеджера большой акционерной компании, он сказал: “Наши акционеры — люди, во-первых, глупые, во-вторых, жадные. Глупые — потому что отдали нам свои деньги. Жадные — потому что хотят получить на них дивиденды”. Я все-таки думаю о переходе к налоговой системе, когда налогоплательщик является глупым и жадным, когда он действительно платит налоговые деньги, но при этом требует чего-то взамен за эти деньги. Причем что технически делать с налогами — более или менее понятно. Не надо гоняться за сложными западными системами налогообложения. У нас институциональная среда другая, она еще более сложная, чем в этих развитых странах. Поэтому налоги должны быть очень простыми, крайне простыми для администрирования. Может быть, это грубовато, но это легко. И, может быть, какие-то налоги должны быть адресными, т.е. ты обязан заплатить, только ты выбирай, ты за это платишь, за это или за это. Ты на образование даешь? На здравоохранение? Или на развитие специальных служб, проблемы безопасности? Для того чтобы был сигнал от налогоплательщика.

На самом деле, если говорить, что мы хотим за свои налоги, это не только безопасность и правосудие. И, может быть, в этом гораздо более серьезная российская проблема. Потому что мы хотим справедливости, социальных благ. А тут вопрос не к государству. Вообще это вопрос конституционного уровня. У нас в ст. 7 Конституции написано про социальное государство. Но мало ли что в Конституции написано! Экономисты отлично знают, что латиноамериканские конституции были лучше, совершеннее, прогрессивнее, чем конституция Северо-американских Соединенных Штатов. Но не сработали же! А почему не сработали? Потому что неформальные общенациональные правила должны поддерживать конституционную норму. Согласие, что так должно быть, делает конституционную норму действенной. А у нас нет по этому поводу согласия. И думаю, что тот процесс, который ведет к этому согласию, сейчас выглядит очень нехорошо — как рост национализма. Я думаю, что у нас идет болезненный процесс формирования нации. У нас ведь не было никогда нации, мы же империей жили.

Это очень сложно и тяжело. И если говорить о том, как подойти к решению вопроса о социальных ценностях, о заказе государству на справедливость, то я бы вспоминал о том, как нацию определял Ренан. Ренан говорил о двух вещах (и потом, правда, добавлял третью). Он говорил, что нация — это совместная гордость по поводу исторического прошлого и согласие по поводу ценностей. Но, кроме того, нация — это ежедневный плебисцит.

Если можно, я начну с понятия ежедневного плебисцита, потому что мне как экономисту легче об этом говорить. Когда у нас не географически, а финансово-экономически Нью-Йорк и Пекин ближе к Москве, чем Владивосток и Петропавловск-Камчатский, — это беда. Когда человек из Омской области не может свободно приехать в Петербург, или Москву, или Екатеринбург, получить работу и купить квартиру, это означает, что не реализуется плебисцит, который делает нацию нацией. Я бы даже сказал резче. Для того чтобы слово “русский” из прилагательного стало существительным, оно сначала должно стать глаголом. Должно быть единое движение людей, товаров, услуг, капиталов, идей в национальном пространстве. А у нас его нет, мы от этого очень далеки.

Теперь о совместной гордости и историческом прошлом. Я думаю, что со времен Карамзина мы все живем пониманием “Истории государства Российского”. У нас история страны есть история государства. И до тех пор, пока это так, мы все, хотим мы этого или не хотим, — внуки Ивана Грозного, Петра Великого, Иосифа Сталина. А наших дедов там нет! Но должны же у человека быть предки! И видим мы картинку, думаю, совершенно искаженную. Мы видим пики и успехи страны там, где, если мы копнем семейную историю, может быть, окажется совсем другое время. И мы не видим венца российской истории в, может быть, тихих временах какого-нибудь Александра II, царя-освободителя, которого в лицо никто не узнает. Вот Петра Великого — не вопрос.

Я думаю, что “Мемориал” делает фантастически важную работу для формирования нации, когда вывешивает в интернете миллионы фамилий с абзацем на каждую. Конечно, это только начало восстановления национальной истории людей, а не государств.

Давайте оценим последствия восстановления семейных историй. Я это понял на личном примере. У меня есть знакомая — настоящая донская казачка. Мы с ней разговаривали в 1995 г., шла первая чеченская война. Она мне стала рассказывать, как они гонят черных из Ростовской области. Я говорю: “Тань, а правду говорят, что казаки происходят из беглых русских мужиков и восточных полонянок?”. Она говорит: “Да. Вот мой прапрапрадед турчанку привез. И оттуда мой род пошел…”. Я говорю: “А в какие это годы было?”. Она говорит: “В 40-е годы XIX века”. — “Тань, я тебя сейчас огорчу до невозможности. Тогда не с турками воевали, а с Шамилем. Ты, Танька, аварка, чеченка, может, лезгинка”. И в глазах потрясение, потому что мир поплыл.

Я думаю, что, если говорить об этих семейных историях, у людей будет другая возможность и готовность говорить друг с другом. Потому что, когда либерал крайних взглядов узнает, что он происходит от иереев, которые верой и правдой насаждали единомыслие на Руси, что-то такое у него там щелкнет. Когда коммунист узнает, что прадед-то — купец второй гильдии, имущество первое сожгли в первую русскую революцию, второе отобрали во вторую русскую революцию; когда националист осознает, что в нем не единый этнический источник, а там чего только нет, возникает иное восприятие других людей. Но дело не только в этом.

Дело, конечно, еще и в формуле национальной истории. Я хочу процитировать фразу Арсения Рогинского, главы “Мемориала”. Его однажды спросили, а я при этом присутствовал: “Как же так? Вы занимаетесь такой трагической историей! Тяжко же душе! Чем вы себя поддерживаете?”. Он сказал: “История страны — правда, страшная. А люди какие замечательные!”. Через истории людей, а не государств пролегает путь к согласованным ценностям.

Теперь собственно про согласование ценностей. Я думаю, что самый страшный, самый опасный лозунг, который реет над Россией, звучит так: “Я с этими … на одном поле не сяду”. А почему не сядешь-то? Ведь не предлагается любить, не предлагается соглашаться, дружить даже не предлагается. Можно руку не подавать, не хочешь — не подавай. Почему ты разговаривать с ними не желаешь? Ведь поймите, что львиная доля наших проблем берется оттого, что все окрысились друг на друга. Никто власть не любит, но все говорят: “Эй, власть! Ты вот этих запрети, вот этих вообще в тюрьму посади. А нас позови сюда, в правительство!”. А те говорят: “Нет, это неправильно! Вот этих в тюрьму, вот этих запретить, а нас в правительство!”.

И после этого мы удивляемся, откуда такая накачка силы и признания у очень слабого и маломощного государства. Да вот отсюда, от нежелания иметь коммуникацию друг с другом, вот от этого! Либералы, левые и националисты только в 2006 г. стали садиться за один стол — при том, что, на мой взгляд, они обязаны были это делать еще в 90-е гг., просто отстаивая интересы тех групп населения, которые их поддерживали, для того чтобы разговаривать о стране и выяснять, насколько совместимы ценности. На самом деле в них есть определенная совместимость. Но выяснить это без общенационального диалога невозможно. Я думаю, что мы через эти муки рождения гражданской нации подходим к решению вопроса о справедливости и запросе на справедливость от государства.

Что бы я хотел сказать в заключение? Мне кажется, что мы уже вошли в период структурной неопределенности. Про стабильность скоро будут вспоминать только те, кто читает старые газеты. Кстати, один из мотивов, почему, на мой взгляд, должна быть общенациональная горизонтальная коммуникация: если корабль будет опрокидываться, а люди из трюма № 8 не разговаривают с людьми из трюма № 3, то что и как мы будем делать с выравниванием корабля? Мы вошли в период, когда так или иначе будет происходить переучреждение государства. Поэтому повестка 2008 г. и последующих годов — это восстановление институтов российской государственности.

Помните, у Григория Горина (“Тот самый Мюнхгаузен”) есть фраза, когда барон идет в сопровождении оркестра, а герцог спрашивает: “Почему арестованный идет под оркестр?”. Ему отвечают: “Сначала намечались торжества, потом — аресты, потом решили совместить”. Вот у нас сначала намечалось торжество олигархического капитализма. Потом — аресты передовиков олигархического капитализма. Теперь решили совместить. Мы имеем то же самое, только с другой стороны. Причем как только общество отворачивается, эта сладкая парочка начинает слипаться (и это нормально), они вступают в адюльтер, и, вы меня извините, кто там сверху, кто снизу, это уже имеет для нас последствия, но непринципиальные, потому что остается этот узел, который каким-то образом надо расшивать.

Каким? Весь раздел про экономику в проект программы гражданского согласия для Всероссийского гражданского конгресса я написал именно про это, единственно про эту проблему: как оторвать власть от бизнеса, бизнес от власти и втиснуть между ними общественный заказ, определенный общественный надзор, общественное участие. Почему это важно? У нас сейчас есть три возможных сценария. Первый — рукотворные кризисы будут нарастать, и агония будет очень некрасивой. Второй вариант, более вероятный, на мой взгляд. Задачка с разделом власти не решается, значит, надо поменять условия. Начнутся разделение властей и политическая конкуренция. Но если это начнется, а мы не решим проблему переплетенности власти и бизнеса, то будет дежа вю. Мы пройдем через определенный политический цикл и выйдем в ту же дверь, в которой находимся сейчас.

И третий вариант, основанный на решении этой проблемы. Шансов не очень много, поэтому расчет на авось мало оправдывается. Но, говоря об этом, я хочу напомнить старый анекдот про то, как человек все время молил Бога о том, чтобы ему выпал выигрыш на лотерейный билет, и все никак не получалось. В конце концов Господь ему сказал: “Ты билет-то купи!”. Поэтому давайте что-нибудь сделаем! Есть целый ряд вещей, которые можно делать: от восстановления собственной истории до попытки разговаривать с другими, от возможности решать конфликты альтернативными способами до защиты стандарта прав человека, чтобы была эффективная система безопасности. Довольно много вариантов поведения, которые дают большие шансы, чем обычное “авось”.