Каждому поколению кажется, что зло все разрастается, что раньше люди были лучше, что они утрачивают доброту, сострадание, становятся равнодушней и суше. «Мы живем в серое время, — писал в XIX веке выдающийся русский юрист Анатолий Федорович Кони, — серые лишенные оригинальности люди действуют вокруг нас и своей массой затирают немногих выдающихся людей…». Нам кажется, что он точно отразил черты и нашего времени. Очевидно, это вечная проблема. Давно осознав уникальность, неповторимость и ценность человеческой личности, люди до сих пор не могут справиться с противоречивостью человеческой натуры. Разум не избавляет от страстей и пороков. Более того. Чем многообразней и сложней среда и характер межчеловеческого общения, тем жестче и трудней для людей становится их время.

Но какой бы ни была эпоха, как сложно бы ни складывалась обстановка, человек всегда должен бороться за какие-то нравственные высоты, чтобы не скатиться вниз. Способность сохранить в себе человеческие качества особенно важна для людей власти, для тех, чья профессия связана с обязанностями осуществлять справедливость.

Обычно прокуроров, работников следствия, других правоохранительных органов называют сотрудниками «силовых структур», причисляют к тем, кто «заставляет плакать».

Но так ли это на самом деле?

Конечно, среди них всегда были и есть люди сухие, равнодушные, недобрые, неспособные своей душой отзываться на человеческое горе. Несомненно и то, что постоянная и непрерывная череда проходящих через тебя человеческих пороков, искореженных судеб, всякого рода преступлений накладывает на любой, даже сильный характер особый отпечаток, приучает сдерживать эмоции, не поддаваться им, а поступать так, как требует служебный долг. Однако человеческое в душе, если она есть, не может бесследно и легко исчезнуть. Некоторые недавние события в нашем «правосудии» всколыхнули в памяти то время, когда жизнь испытывала тебя на прочность. И теперь, уже на склоне лет, мне хочется поведать из своей биографии то, что я прежде никому никогда не рассказывал, даже своей семье.

В 1957 году, после окончания юридического факультета Московского университета, я был следователем прокуратуры Промышленного района во Владимире. На первом году службы давали, конечно, дела попроще. Обычно такие, по которым в милиции (МВД) почти все уже сделают — допросят, арестуют кого надо, а тебе, как правило, остается только перепредъявить обвинение, уже от лица прокуратуры, ознакомить обвиняемого с материалами дела и составить обвинительное заключение. Прокурор утверждает его, и дело уходит в суд.

Накануне я получил как раз такое дело. Какой-то пьяный в городе возле «Золотых ворот» пристал к милиционерам, да еще ударил лейтенанта Зиновьева. Злостное хулиганство, связанное с сопротивлением представителю власти — думать особенно было не о чем — все ясно. Поэтому и в допросы, уже проведенные по делу, в другие материалы я и не вникал.

И вот я в следственной камере Владимирской тюрьмы № 2. Передо мной тихий, спокойный, как будто ко всему равнодушный обвиняемый, заранее смирившийся со своей судьбой. Слесарь с химзавода, Золкин Борис Дмитриевич, раньше никогда не судился, вину признает.

Шел он после работы домой, правда, немного выпив с приятелями. Возле тротуара стояла легковушка с заглохшим мотором. По всему было видно, что шоферу и его пассажирам никак не удается найти повреждение. А Золкин — отличный механик, в любой машине разберется. По доброте душевной подошел предложил помощь.

— Отойди мужик.

— Да что вы, ребята, я в пять минут все сделаю, дайте-ка взгляну.

— Отойди тебе говорят?

— Да я сделаю вам…

Назойливый пьяный получил по физиономии и тут же, от обиды, дал сдачи. Оказалось, ударил лейтенанта Зиновьева. Бедолагу тут же скрутили. Вот и все преступление. Вижу — передо мной не какой-то отъявленный дебошир и хулиган, а обычный рабочий, видно, и человек неплохой. А накануне ко мне приходила его жена, да я ее не принял: о чем мне говорить с женой хулигана! А теперь так жалко стало человека. Разговорились. Жена, оказывается, учительница. А еще у Бориса Золкина четверо (!) детишек — мал мала меньше… И он, по существу, единственный кормилец.

И вот уже плачет мой хулиган, и не просто плачет — рыдает. Ладно бы только себя погубил, но дети! И вдруг неожиданно для самого себя я тоже зарыдал самыми горькими слезами. Представьте себе эту «сцену у фонтана»: следователь плачет вместе с преступником!

А я уже думаю об одном — как помочь. И вроде сделать ничего нельзя — дело-то все равно пойдет в суд, и несколько лет лишения свободы гарантированы. И все же кое-что я придумал, кому надо, в том числе и жене Золкина — посоветовал. А еще я пошел к Николаю Михайловичу Крючкову, который, являясь народным заседателем, исполнял обязанности народного судьи. Ему предстояло судить Золкина. А сам Крючков был бригадир слесарей на заводе, человек умный и порядочный. Короче, следователь Христом Богом просил судью за своего обвиняемого, а у судьи тоже была душа… А на заводе провели (тогда еще не было такой моды) по моему наущению собрание и от имени трудового коллектива направили в суд представителя с ходатайством не лишать свободы отличного производственника и отца четырех детей… И приговор Крючков вынес — наказание считать условным! Бориса Дмитриевича Золкина освободили из-под стражи. Прокуратура (моя) принесла тут же протест на мягкость наказания, но он не прошел. Рабочие за своего товарища пришли и в областной суд…

А теперь о том, что побудило меня написать эти строки.

Я давно в отставке, хотя не оставляю юридическую работу. Конечно, в нынешней прокуратуре многое изменилось. Наверное, изменения коснулись и людей. Что ж — пришли честолюбивые дублеры, дай бог им лучше нашего сыграть. Но нельзя допускать, чтобы становилась заметней значительная доля тех, кого нельзя даже допускать к следственной, прокурорской и судебной власти, от кого при любых кадровых нехватках надо незамедлительно избавляться.

Особенно это касается бездушия. То, что называется карой, нужно все же, даже в целях предупреждения, демонстрировать на последовательной и твердой практике реального сурового наказания лишь самых злостных и опасных преступников, рецидивистов, головорезов и насильников. Но всегда среди преступивших закон есть немало тех, кто вправе рассчитывать на человеческое милосердие. Это прежде всего дети, женщины, старики, тяжело больные.

Ну какие подлинно государственные интересы или задачи выполнения служебного долга могут быть у тех, кто отказывает в условно-досрочном освобождении осужденной за экономическое преступление Светлане Бахминой — матери троих детей. За то, что совершила, — она получила сполна. Что, ее освобождение чревато угрозами всему правопорядку? Она так нужна колонии? Или чем объяснить, когда с человека, уже смертельно больного, требуют огромный залог для освобождения из-под стражи.

Когда на таких примерах, о которых узнает вся страна и весь мир, пытаются показать силу власти, на самом деле демонстрируют лишь ненасытную жестокость. Это настоящий позор и для самой власти, и для ее правовой системы.

Я убежден, что никаких указаний «с самого верха» по поводу этой женщины не было и не могло быть. Такую низость, утрату всякого благородства даже невозможно себе представить.

Просто нам в очередной раз показали, насколько низка и мелочна вся лакейская лестница во власти. Жаль, что пока не нашлось никого, кто мог бы одернуть своих служек, пресечь постыдную травлю, подобие борьбы всей государственной власти с какой-то слабой, беременной женщиной. Нет, такой хоккей нам не нужен, как кричал возмущенный безобразиями на хоккейной площадке незабвенный спортивный комментатор Николай Озеров. Грязная игра противна везде, а мелкое шулерство в праве чревато крупными последствиями.

Законы созданы только для утверждения справедливости. А человечность в ней должна стать выше всего суетного.