Мариинский театр официально отказался от проекта строительства здания своей второй сцены, победившего на международном конкурсе в 2003 году. Однако это вовсе не значит, что здание спроектировано не будет. Уже года два как для него вырыли котлован, предварительно сокрушив несколько мешавших построек, в том числе ДК им. Первой пятилетки и два безвестных дома конца ХVIII века. Котлован обязывает: и поэтому велись активные поиски нового архитектурного проекта. По слухам, только недавно такой нашелся. Его авторы два канадца. Джек Даймонд и Дональд Шмит, построившие оперный театр в Торонто. Там побывал Валерий Гергиев и пленился акустическими возможностями. Этого, говорят, оказалось достаточно, чтобы поручить двум молодым архитекторам изменить облик исторического района Петербурга.

Сама по себе история строительства второй сцены Мариинского театра, может быть, и не особенно интересна так называемой широкой публике. Пристального внимания заслуживает один неожиданный аспект истории, который для удобства можно назвать политическим. И это не кликушество, здесь действительно замешана высокая, практически недосягаемой высоты политика.

На первый взгляд — ерунда, скандал вокруг одного отдельно взятого строительства. У нас везде скандалы, подумаешь! Выкопали котлован в центре Петербурга, а теперь не знают, что с ним делать. Что за проблема? В конце концов можно ведь и обратно закопать. Но если приглядеться, оказывается, что в этот котлован провалилась чуть ли не национальная идея. Кажется, все и так знают, что не получается из России европейской страны. Но почему не получается — объяснить трудно. Так вот рискнем дать совет: внимательно вглядитесь в этот котлован, он таит бездны смыслов.

В 2002 году был объявлен конкурс архитектурных проектов нового здания Мариинского театра. В отечественной практике ничего такого раньше не случалось. Относительно свободное состязание идей, объективное (во всяком случае, внешне неангажированное) жюри, сравнительно открытая дискуссия, выставка в залах Академии художеств. В конкурс были приглашены и наши архитекторы, и западные — всего одиннадцать душ. Противостояние возникло острое, но вполне цивилизованное. Петербургское начальство, кажется, хотело видеть триумфатором российского архитектора. Критики и прочие отщепенцы на первых порах горячо поддерживали во всех отношениях революционный проект американца Эрика Мосса. Это было нечто умопомрачительное. Мосс предлагал каким-то волшебным способом связать Мариинский театр с Новой Голландией, здание второй сцены в его исполнении представляло собой груду из бесформенных стеклянных мешков циклопических размеров. Даже в макете это производило грандиозное впечатление. И очень хотелось, чтобы это было как можно скорее построено, но где-нибудь очень далеко от исторического центра Петербурга. Страсти на публичных дебатах рвались в клочья. Кто слышал, тот не забудет пламенных речей Даниила Гранина и Александра Сокурова. Ни один, даже самый темпераментный архитектурный критик, никогда не проявлял такой изощренности в подборе аргументов и публицистической страсти. В конце концов жюри сказало свое слово. Победил французский архитектор Доминик Перро, в России к тому моменту совершенно неизвестный, но, несомненно, талантливый. В кругах наблюдателей даже возникло разочарование. Столько сломано стульев, а результат  вполне академический. Действительно, проект Доминика Перро не отмечен никаким радикализмом. Единственное, что его отличало, — это золотой купол, в виде металлического покрывала как бы произвольно свисавший со здания театра на проезжую часть. Слегка экстравагантно, но ничего страшного. Так и стали это комментировать: да, дескать, интересный проект, немного необычный, но пройдет время, и мы привыкнем. Знали бы они, чем это все обернется.

Вскоре после публикации результатов конкурса выяснилось, что по отечественному законодательству проектными работами (то есть реальным воплощением архитектурной идеи) может заниматься только организация, зарегистрированная в России. Перро послушно открыл филиал своей фирмы в Петербурге. Начал готовить документацию и представлять ее муниципальным властям. И оказалось, что он, будучи французом, совершенно не понимает, с кем имеет дело. ГИБДД выступает против купола, потому что он может помешать движению транспорта, пожарную охрану решительно не устраивает ширина лестничных пролетов, дворники говорят, что им будет трудно подметать мостовую, на которую выходит такой парадный подъезд, сантехники утверждают, что невозможно подвести коммуникации под такой фундамент. Перро в полной растерянности. Знающие люди намекают: так происходит в России с каждым проектом, и есть надежные, проверенные способы все проблемы разрешить. Перро намеков не понимает. Почему ГИБДД диктует форму купола, а дворники определяют облик фасада? Как вы хотите объяснить это французу? Это никак нельзя объяснить. Это можно только почувствовать. Перро оказался к этому не способен.

Но эта его бесчувственность выяснялась, однако, пять лет. Менялись губернаторы, министры, президенты. Неизменным оставалось одно: с милиционерами, дворниками и сантехниками надо договариваться. Результаты конкурсов здесь ни при чем. И никто, даже сам всемогущий художественный руководитель Мариинки Валерий Гергиев, здесь помочь не может. Вот она культурно-историческая драма. Архитектор ехал работать в европейский город, по стандартам европейской деловой этики, а приехал известно куда. Но это бы еще ладно. Драма гораздо глубже. Петербург сам — мы в это верим — хотел стать европейским городом и внедрить эти самые стандарты. Очень хотел. У него все для этого было. Но вот беда. Вмешались дворники и сантехники. Оказывается, это с них начинается европейская культура, то есть без них она не осуществляется, не воплощается в жизнь. Дискутируйте о прекрасном, объявляйте самые прозрачные конкурсы, устанавливайте самые справедливые правила игры. Но если вы не сумели убедить дворника в своей правоте, в том, что ему каким-то образом выгодна эта прозрачность и справедливость, знайте, он придет и скажет привычное: «Которые здесь временные, слазь».