В 2000-е годы стали особенно заметны две вещи. Во-первых, в каком-то общем векторе своего внутреннего развития, своей внутренней устремленности эти страны все более расходятся, удаляются друг от друга. Центробежные силы продолжают преобладать, несмотря на то, что население и политики охотно еще отзываются на вибрации ностальгии по «общему светлому прошлому». Это продолжающееся расхождение — какой-то естественный, органический процесс. И именно поэтому все интеграционные начинания на постсоветском пространстве выглядят сугубой имитацией и оканчиваются пшиком.

Основную роль здесь играет, кажется, экономика. Все эти страны слишком озабочены тем, чтобы максимально использовать свои ограниченные возможности и немногие преимущества для достижения приемлемого экономического роста здесь и сейчас. Это принципиально препятствует интеграции, которая подразумевает определенное ограничение экономического эгоизма, отказ от каких-то частных преимуществ в настоящем ради общего выигрыша в будущем. Но ресурсов и запаса прочности для такого маневра не хватает. Экономический эгоизм, необходимость извлечения максимальной выгоды сегодня определенно преобладают.

С другой стороны, на фоне этого расхождения становится все более очевидно, что политическое развитие стран бывшего СССР отягощено некоей общей «родовой травмой». Всем им присуща какая-то недоделанность, незавершенность. Несмотря на разницу антуража, культурных образцов, дистилляций свободы и несвободы и прочих завитушек политической архитектуры, очевидно, что все эти страны решают и не могут решить некую общую в основе своей проблему. На одном фланге мы имеем вполне демократические по дизайну Молдову и Украину, где власть меняется по итогам выборов. На другом — почти совершенный султанизм в Азербайджане, Туркмении и классическую персоналистскую диктатуру в Белорусии. Но и украинская демократия, и белорусская диктатура имеют что-то очень общее. И точно так, как украинская демократия постоянно упирается лбом в некий нерешенный и не решаемый вопрос, так и достигнутый белорусской диктатурой статус-кво, каким бы надежным и стабильным он ни выглядел в текущем моменте, лишь прикрывает, сковывает временной заморозкой нерешенность того же самого важнейшего вопроса.

Урок двух киргизских революций заключается, пожалуй, прежде всего в демонстрации того, насколько опасным может быть отсутствие институтов в условиях созданного ad hoc и совсем недавно авторитаризма. С одной стороны, оппозиция загнана в угол, лишена ресурсов и системных рычагов, разобщена, но, несмотря на это, режим сам по себе остается в действительности весьма слабым. Механизмы его легитимации фиктивны и играют декоративную роль. Проще говоря, все знают, что выборы — это подлог и обман, а красивые слова и правительственные программы — лишь прикрытие для передела собственности. Это общее понимание выглядит до поры до времени как бы «спящим», пассивным. Но в критический момент вдруг выясняется, что опоры режима  — бюрократия и силовые структуры — точно так же имитируют лояльность, как власть имитирует легитимность. И в один прекрасный день все начинает сыпаться как карточный дом, а подхватить власть некому и управлять толпой некому. Вы очень старались, чтобы во главе стихийного недовольства не стали известные и дееспособные лидеры оппозиции? Так получите — там встанут неизвестные. Вы волновались перекрыть легальные каналы протестной активности? Так получите нелегальные. И выжженный политический пейзаж в одну ночь превращается в выжженный город.

Но в чем эта общая проблема, эта «родовая травма»? Наверное, это прежде всего проблема собственности. Вы можете передать все лучшие активы госкомпании и назначить управлять ею своего тестя или племянника, однокурсника или соседа по даче. Вы можете, наоборот, объявить все это частной собственностью и опять же отдать брату жены, другу детства и старому сослуживцу. Суть не меняется. И все — и сумрачная уличная торговка, и ваш собственный министр, — про себя одинаково понимают дело так, что вы захватчик и временщик. Что вам не только необходимо «контролировать все», чтобы удержаться, но еще и контролировать не дальше, чем на расстоянии вытянутой руки. Потому что любое усложнение механизмов контроля, любая их институализация выглядит для вас смертельно опасной.

И торговка, и министр интуитивно понимают, что вы передаете все мало-мальски важные посты и доходные активы исключительно родственникам и старым приятелям, обязанным своим головокружительным взлетом исключительно вам, не потому что вы могущественны, как Калигула, и можете позволить себе назначить лошадь сенатором, а наоборот — потому что вам, в сущности, просто больше не на кого опереться за границами этого узкого круга прихлебателей и нулей на палочке.

В известном смысле формирование авторитарных коалиций во многих странах бывшего СССР, пришедшее на смену демократическому всплеску начала 1990-х, явилось попыткой по-новому решить вопрос, который не удалось удовлетворительно решить в первом, демократическом цикле — вопрос контроля собственности. Это отчасти объясняет ту легкость и быстроту, с которой эти коалиции формировались и набирали силу. Но это, видимо, предопределит их хрупкость на следующем этапе.

Легко заметить, что в большинстве обсуждаемых нами стран — и демократических, и авторитарных — элиты предпочитают сохранять в вопросе прав собственности и контроля ресурсов высокую степень неопределенности. Где-то это проявляется в крайней слабости судов, где-то в изобретении экзотических полугосударственных-получастных форм контроля. На прошлых этапах демократического, а потом и авторитарного передела эта неопределенность выглядела как «окно возможностей», стимулировавшее пассионариев, на новом этапе это станет проблемой и спусковым крючком повторяющихся кризисов.

Проблема не в том, что сатрапы и элиты не хотят установить правила игры, а в том, что они не могут уже этого сделать. Не только элиты, но и население стран постсоветского пространства привыкло к межеумочным формам политического и экономического устройства и не знает, какую форму собственности оно готово считать легитимной. На прошлом этапе элитам было выгодно поддерживать эту неопределенность, чтобы продолжать передел. На следующем им придется давиться этой неопределенностью и расшибать лоб об ее застывшую лаву.