В январе вышел в свет доклад Института современного развития «Россия ХХI века: образ желаемого завтра». «Новая» опубликовала не только информацию о докладе, но и весь его текст — на своем сайте. Тогда, после угара зимних каникул, инсоровский текст быстро ввел в тонус читающую и думающую публику и спровоцировал полемику, не прекращающуюся до сегодняшнего дня.

Доклад вызвал реакцию, какой давно не было — и по смыслу, и по накалу эмоций. Полемика не затухает второй месяц, но переходит в новое качество. У перевозбудившихся садится голос, зато легче расслышать нормальный разговор, продвигающий понимание ситуации и перспектив. Готовится «вторая очередь» доклада, более полная, развернутая версия; намечается запуск параллельных разработок. Обструкция также сработала на пользу, невольно обнажив штампы теневой идеологии и технологии погрома, считающиеся эффективными в нашей политике. Время подводить промежуточные итоги.

Что обсуждаем (краткий курс)

Докладу явно навязали пафос «возврата в 90-е», сведя его суть к нескольким техническим изменениям в области политики (легкая мишень с тенью скандальности)¹. Менее торопливые читатели обнаружили в тексте системный проект модернизации, с философией и технологиями.

Логика входа в проект понятна и обсуждаема.

России необходимы изменения: глубокие (масштаб смены формаций), системные (+ политика, ценности и принципы), форсированные (главный дефицит — время). Цена вопроса — место России в новом мире, «само существование страны».

Для запуска модернизации нужен стратегический консенсус. На фоне вялотекущей гражданской войны в идеологии наметилась точка согласия: смена вектора развития с сырьевого на инновационный (упрощение, неизбежное в лозунге). Но масштаб задачи — создание экономики, генерирующей инновации, а не генерирование инноваций для их мучительного внедрения в экономику. Ручное управление дает лишь демоверсию экономики знания; отдельные проекты — имитация процесса. Задачу уже некогда не во вред себе «решать» — ее пора решить.

Инновационный маневр требует восстановления производства как такового. Прежде чем производить новое, надо начать производить. Иначе у инноваций не будет естественного заказа и критериев, среды внедрения, своих ресурсов. Но здесь нужен шаг не назад, а вперед. Реиндустриализация в постиндустриальную эпоху не делается методами былых «подъемов индустрии». Теперь вопрос не в том, как родить промышленность, а в том, что ее убивает. Это — другая стратегия².

На фоне голландского синдрома (чем делать свое, дешевле купить за нефть) производство и инновации губит институциональное проклятие (у нас — продолжение проклятия сырьевого). Административный балласт исключает конкурентоспособность даже при прочих равных. В новом, открытом мире решает конкуренция институтов (а уже потом — производств и товаров). Но бюрократия, живущая от перераспределения, блокирует реформы институциональной среды. В обычном режиме проект обречен: необходима метареформа — реформа самой системы реформирования (план прилагается). Дебюрократизация экономики делается через деэкономизацию бюрократии.

В выборе модели для нас исключены технократические и авторитарные схемы, в истории страной уже отработанные. Восточные аналоги не работают: наш новый авторитаризм не «строит» вертикаль, а, наоборот, транслирует произвол вниз³. Нельзя еще раз сделать население расходным материалом — но и нельзя ждать от бюрократии честной работы на обновление, подрывающее ее власть и ренты. Это полусвобода: человек почти скован, чиновник раскован сверх меры. Нет лагерей и умных шарашек, но нет и репрессий в административном классе — условия авторитарных модернизаций. Центр «построил» регионы, но исполнительную «вертикаль» подрывает ведомственный сепаратизм. Вассалы манипулируют суверенами. Тоталитаризм отличается незаконными репрессиями в элитах; наш авторитаризм — незаконным попустительством произволу и злоупотреблениям во власти. Путь назад, в несвободу, закрыт (если не расстреливать людей и министров). Болтаться в проруби полусвободы некогда. Остается путь вперед, в свободу. Постиндустриальное в условиях зажима и вовсе не возникает. Если человек — главный ресурс, то Свобода и Право — главные инвестиции в человека.

Но и этот путь завален. Перераспределение доходов от сырьевых продаж культивирует иждивенчество и патернализм, авторитарные инстинкты и административный нарост, паразитарные стратегии. Страна попала в историческую ловушку: в «войне за государство» институциональные порождения такой экономики будут побеждать, пока обвал не востребует экономику производящую и инновационную. Старт модернизации оказывается возможным… в точке финиша.

Выход из тупика (если он есть) — в неординарном сгустке политической воли с опорой на гражданский и деловой актив. Плюс лояльное звено бюрократии (кодекс служения, простая дисциплина). Смена социальной опоры власти будет популярной (произвол третирует и бизнес, и обывателей). Политики и общество берут «в клещи» среднюю и низовую бюрократию. Другие коалиции не просматриваются (жертвенные самоубийства и массовый дауншифтинг в «вертикали» — это вряд ли).

Реформа институтов немыслима без размораживания политики. Цель — не опрокидывание власти, но побуждение ее к зарабатыванию рейтинга созданием лучших условий для работы и жизни, а не перманентной предвыборной кампанией в зачищенном политическом поле. Смысл — «сбережение себя»: скоро власти в России понадобится более серьезная защита, чем ТВ, силовики и политизированные дети. Провал модернизации ведет к разброду, на фоне которого «украинизация» покажется детской страшилкой.

Для старта преобразований нужна консолидация экспертного сообщества: пока власть полагает, что на ее век торговли сырьем хватит, претензии к самим экспертам, эти иллюзии питающим и подпитывающим (из корысти или от неумения мыслить в логике неприемлемого ущерба). Зоны принятия решений и точки невозврата страна проходит уже сейчас — даже при самых щадящих прогнозах. Технологическое отставание на глазах становится: а) необратимым; б) историческим. В итоге Россия будет вновь отброшена в прошлое — на этот раз далеко и навсегда.

В этих условиях разговор о будущем необходим. Каким оно будет — зависит от нас: от руководства, элит, общества, поколения.

И от того, как мы обсуждаем работу друг друга.

Организованное возмущение аналитических масс

Когда появляется текст, на который нельзя не реагировать, его враги попадают в капкан: критика работает на рекламу. Чем злее обвинения, тем интереснее, что же в наше время можно написать такого, из-за чего внешне приличные люди вдруг так неприлично срываются. Идеологи ЦК в свое время сами грели спрос на самиздат. С тех пор рекламный рикошет обструкций усилился: все доступно в Сети.

Доклад вызвал яростную критику, от которой уже отвыкли и какой давно не вызывал ни один проект⁴. Ожесточение демаскирует не только успех текста, но и свою программу критиков. Если реакция столь однозначна, просто отзеркальте все претензии в «позитив» — и вы получите антимодель, которую в приличном обществе не предлагают. Мало желающих в лоб отстаивать образ страны, которой и в этом веке не суждено вернуть людям достоинство и свободу, выйти из замкнутого круга передела активов и власти. А не в лоб — есть желающие!

Мешает и сама установка на дискуссию в жанре «убийство драке не помеха». Полемика на поражение не допускает полутонов, что также больше говорит о критиках: в разговоре вдруг резко выделяется группа выступающих, в отличие от прочих видящая в тексте лишь бред и измену.

Эта ловушка захлопывается два раза. Высокомерная категоричность противопоставляет партию диффамации уже не тексту, но всем, кого он как минимум не возмутил⁵. Затем в группе, смело дистанцирующейся от всех заблудших, проступают связи, предательски выдающие факт кампании. Команды делаются обозримыми и читаемыми. В возмущении масс проступают некрасивые черты проекта, план погрома. Конспирация рушится, когда ансамбль выступает так слаженно и голосисто. Выдает невротизм тона, переходящий в ругань⁶. Есть в погроме и самодеятельность, но тем виднее, с каким мракобесием приходится петь в одном хоре людям, взявшимся дискредитировать коллег.

Обида толкает на странности: «группа политологов» прошлась по тексту еще до того, как он был… написан («НГ», 02.10.09). Советское: «Я не читал, но осуждаю!»  меркнет перед: «Текста еще нет, но мы честно скажем все, что о нем думаем!» После первого анонса намерений, авторов доклада тут же печатно обвинили в краже откровений «суверенной демократии». Но если состязательность в политике — суверенная идея «суверенной демократии», осталось понять, где это там написано, а заодно, кто, как и с кем у нас в большой политике сейчас «состязается».

Еще один штамп: идеи ИНСОР развалят страну! Каким образом — не сообщается (обструкция, как и лесть, должна быть грубой). Но здесь неувязки. Плагиат «суверенной демократии»… разваливает государство? По А. Ослону, ИНСОР и так уже в самом центре принятия решений; его соратники, наоборот, уверяют, что доклад — попытка внедриться в кухню официальной идеологии⁷, — и тут же бдительно сигнализируют о расхождениях доклада с генеральной линией. Перечить начальству в карьерных целях — идея странная, даже для ИНСОР.

«Лихие девяностые» и нулевые «нулевые»

За образом «возврата» стоит схема: девяностые были провалом; нулевые развернули страну на марше, спасли ее и будущее. Клише тщательно полируется в прессе и на ТВ.

Грубые упрощения — прием агитации. Но здесь пропаганда втягивается в аналитику, манихейство — в метод. Вместо сложного баланса плюсов и минусов — черно-белый лубок, политический лозунг. Такая «наука» неотличима от пропаганды — это ошибка в профессии. Она сбивает ориентиры, портит интеллектуальную атмосферу. И моральную: манера власти подавать себя на фоне ужасного вчера сродни саморекламе политологов, самоутверждающихся в заказных погромах.

Однозначность чревата тем, что скоро и сами нулевые будут политически обнулены, как сейчас девяностые. История страны как вечного цикла ниспровержений когда-то должна прекратиться. Революция низвергла царизм, Сталин — ленинскую гвардию, «оттепель» — сталинизм, застой — «оттепель», перестройка — застой, президент РФ — президента СССР. Теперь новый порядок скромно опускает породивший его ельцинизм. Каждый, кто в этой войне не остановится, обречен быть следующей жертвой. Лояльность назначившим уже становится хорошим тоном, но пока это ближе к объявлению в забегаловке: «Завтра пиво бесплатно».

Лихое отношение к девяностым нечестно. В конце того периода было сделано многое для начавшейся стабилизации. А дальше сказочная конъюнктура: «легкая рента» обеспечила легкое правление. Качество менеджмента обоих периодов тоже не сравнивается однозначно. В 90-е делались ошибки, каких теперь не делают, но была линия. Теперь ошибок меньше, но стратегического движения нет, линия инерционна и держать ее столь же легко, сколь и опасно. Опыт приобрели, но разменяв историческую ответственность.

Важно также учитывать разную доступность информации. Если все раскрыть, может оказаться, что в переделах, небрежении правом и коварстве «лихие» 90-е уступят нашему времени, когда многое просто не видно, а в роли стационарного бандита выступает государство. Бойцы идеологического фронта должны знать, что завтра будет завтра и новое знание умножит многия печали⁸. Все это легко свести в общий баланс, даже в у.е.

Что получится — не знаю. Но я бы не будил спящую собаку.

Есть и несоизмеримое. Девяностые присвоили собственность, нулевые — информационное и политическое пространство, то есть власть. Не дав по частям присвоить это пространство разным конкурентам, его просто монополизировали. В результате оно не стало достоянием общества, но и собственностью государства стало лишь с оговорками. Персонификация власти сделала ее предметом владения и условного наследования, прямее, чем в Политбюро. Далее вопрос о ценностях: одни не могут забыть, что 20 лет назад у них увели фабрики, заводы, газеты, пароходы, — другим претит, когда людей лишают политического пространства и права, приватизируют их будущее. Эти «другие» — не хуже.

(Продолжение в следующем номере)

¹«Часть комментариев можно охарактеризовать сетевым термином «троллинг» (тролль – тот, кто засоряет дискуссию провокациями и прочим мусором). Авторов обвиняют… в том, что они призывают «вернуться в 90-е». И это оттого, что они видят будущее России со свободными выборами и свободными средствами массовой информации!» («НГ», 11.02.2010).

²См. А. Рубцов, С. Богословский. Мегапроект для России. Идеология, стратегия, курс. М., 2007; А. Рубцов, С. Богословский. Мегапроект. О формате и контурах стратегии национального развития. М., 2008.

³Милиция, надзирающие за бизнесом и т.п. лишь воспроизводят отношение к людям как к стаду, заложенное в наших политтехнологиях и в самом этосе власти. Это стиль мелкого самовластия, вне контроля и ответственности. В этом «вертикаль» едина.

⁴«Неожиданно ИНСОР одержал большую победу. Надо признать, что он «забил гол». Как только папка с докладом шлепнулась об стол, с крыши дружно взлетели все глупые кремлевские вороны и в один голос каркнули: «Доклад возвращает в 90-е». То есть список «противников модернизации» – прямо вот уже готов. Люди сами себя заявили…» (А. Морозов, slon.ru).

⁵Так, заявив, что всякого нормального человека доклад должен нехорошо удивить, Л. Поляков теперь с удивлением обнаруживает, сколько и каких людей он заранее записал в ненормальные. 
 
⁶Обороты «профессиональная беспомощность», «доклад какой-то глупый» и т.п. в профессиональной среде не употребляются, но говорят об уровне возражений и возражающих. Обилие непечатной лексики («либерасты» и т.п.) и вовсе опускает вдохновителей обструкции.

⁷«У них аппаратно-карьерные, шкурные интересы. Это группировка людей, которые хотят обеспечивать идеологическую составляющую власти, которую сейчас обеспечивают другие люди». «Глеб Павловский считает, что сегодня ИНСОР обслуживает запросы бюрократических групп, связанных с крупным бизнесом, с теми, «о которых Дмитрий Медведев говорил как о ничего не предпринимающих предпринимателях». «ИНСОР представляет интересы тех аппаратных кругов, которые давно оторвались от избирателей и которых, собственно, никто никогда не избирал, но которые возомнили, что они выше идеи и суверенитета, и демократии» («НГ», 02.10.09).

⁸Политические оценки требуют общего знаменателя: 1) какие активы были приватизированы при Чубайсе и сколько они тогда реально стоили; 2) что и как было перераспределено в 00-е и сколько это стоит теперь. Наращивание «уворованного в 90-е» – тоже в активе 00-х. Сначала обнулили накопления (по факту – еще в 80-е). Видимо, и сейчас многое было присвоено не самыми гуманными и законными способами: силовым переделом, коррупцией, дружеским госзаказом. Все будто бы знают, какой ресурс растворился в 90-е. А сколько бешеных нефтяных денег рассосалось потом в наукоемких проектах, в кормлении разросшейся бюрократии, в кризисных вливаниях, на Кавказе и в Сочи?