«Новая газета» продолжает цикл бесед с известными экономистами, предсказавшими экономический кризис задолго до его начала. Сегодня мы публикуем интервью с патриархом отечественного финансового мира Абелом Аганбегяном. Абел Гезевич — доктор наук, академик, советник президента СССР Михаила Горбачева, в настоящий момент — заведующий кафедрой «Экономическая теория и политика» Академии народного хозяйства при Правительстве РФ.

— Правительства США и Европы основную часть денег, выделенных на борьбу с последствиями кризиса, направили на помощь крупнейшим финансовым учреждениям. Правительство Китая, в свою очередь, выделило более полутриллиона долларов на развитие инфраструктуры. На какую из этих моделей стоило бы ориентироваться России? И как вы можете оценить нашу антикризисную программу?

— Надо отметить оперативность действий правительства и Центрального банка. Они вовремя среагировали и эшелонированно помогли банкам, что предотвратило возможное массовое их банкротство, как это было при финансовом кризисе 1998 года. Можно спорить по всяким частностям. О том, что государственным банкам давали средства без требования, чтобы те ужались, не платили дивиденды и т.п., как это делается во всех странах. Им же просто дали денег, а потом стали сетовать, что те купили валюту и на ней зарабатывали.

В настоящее время усилия государства все больше перемещаются в сторону оказания помощи реальному сектору и населению, особенно в части безработных, не способных вовремя вернуть ипотечные кредиты и т.д.

В целом же я считаю, комиссия во главе с И.Шуваловым и создание Экспертного совета были эффективны.

Инвестиции в инфраструктуру в России продолжаются, в основном за счет бюджета. Но столь крупных вложений в инфраструктуру, как в Китае, в России просто нет, и вряд ли будет правильно на это потратить и так сократившиеся вдвое золотовалютные резервы страны.

Что я пытался проповедовать и чего не было сделано — предотвращение крупных рисков. Кризис так жестко с нами обошелся и мы так глубоко упали из-за того, что он наложился на наши слабости, на которые указывали многие. Справедливости ради надо сказать, что есть и положительные моменты: то, что мы выплатили госдолг, и то, что мы накопили и держали 600 млрд международных резервов, которые нам сейчас очень помогают. Если бы у нас не было этих резервов, была бы катастрофа.

— С какими конкретными слабостями правительство должно было и могло бы бороться, чтобы облегчить период вхождения в кризис?

— Во-первых, крайне плохо, если кризис начинается во время высокой инфляции, потому что тогда он перерастает в стагфляцию. Хуже может быть только гиперинфляция. Поэтому выход из кризиса для нас будет исключительно мучительный. Вообще во всех странах падают цены, понижаются процентные ставки. Мы же за десять лет не смогли подавить инфляцию. Это просто позор. Основная причина высокой инфляции — рост доходов бюджета выше всякой меры. Эти доходы в последние годы росли по 35%. И, конечно, у нас огромная монополизация. Фактически отсутствует эффективный антимонопольный контроль. Цены на нефть упали до уровня 2004 года, когда бензин стоил в два раза дешевле, а сейчас он снизился в цене только на 20%. Авиабилеты подорожали, хотя стоимость полетов уменьшилась.

Вторая наша слабость — «короткие» деньги. «Длинных» денег у нас нет. Поэтому только российский фондовый рынок обрушился в 5 раз, в то время как в США и в других странах снижение составило 2 раза. Нам сейчас необходимо побороть монополистические тенденции, что требует очень большой жесткости и мобилизации правоохранительных органов, увольнение руководителей монополий. Но я не думаю, что правительство на это пойдет. Не потому, что оно слабое. Мы просто до конца не понимаем, в какую дыру мы залезли и как будем выходить из стагфляции.

И третье. Нельзя встречать кризис с огромной задолженностью перед иностранцами. На настоящий момент долг банков, предприятий и организаций иностранным инвесторам составляет более 500 млрд долларов, из которых более половины долга падало на «Газпром», «Роснефть» и другие госструктуры. Самое интересное, что при этом у нас без дела лежали 600 млрд золотовалютных резервов. Размещая их в ценных бумагах, мы получали 3% годовых, тогда как кредиты наши предприятия брали под 7—8%. Не лучше ли было резервные деньги дать им под 6%? И контролировать все-таки эти долги. Так было бы выгоднее государству и долгов было бы меньше.

— А в чем заключается ключевая ошибка экономической политики «тучных лет»?

— Мы не диверсифицировали экономику. Мы сидели на «нефтегазовой игле» и имели от этого преимущества, пока цены росли. Но когда цены упали, мы оказались заложниками нашей однобокой экономики. Мы развивались и шиковали десять лет. С 2000 года мы получили 2 трлн долларов только по экспорту. Да за эти деньги можно было построить новое государство. Мы же не создали современную нефтехимию и современную лесопереработку, где имели лучшие условия в мире, не развили электромашиностроения, которое могло бы быть нашей крупной отраслью, по жилищному и инфраструктурному строительству не достигли уровня 1989 года и, наконец, не обновили в большинстве отраслей технологическую базу, безнадежно устаревшие фонды, оставшись с оборудованием со средним сроком работы около 18 лет вместо 7—8 по-нормальному. Я уже не говорю о развитии инновационных отраслей, которое мы начали в последние 2—3 года, а не 10 лет назад, как надо было бы.

Самое плохое, что может быть в развитии, — это потерять время. Все остальное можно вернуть. И вот мы потеряли многие годы, за которые могли модернизировать все хозяйство.

— Насколько правильно были использованы накопленные резервы для экстренной помощи экономике?

— В целом, я считаю, правильно. Если бы не помогли банкам, в действие вступил бы принцип домино. Но большую часть резервов мы пока истратили на плавное снижение рубля. Думаю, цена вопроса была слишком высока. Ничего бы не случилось, если бы мы следовали рынку, как все другие страны. Доллар укрепился по отношению ко всем валютам. Просто у нас рубль был переоценен из-за большого притока валюты в предшествующие годы, что тоже было нашей слабостью, поэтому он и рухнул в больших размерах. В России курс доллара вырос на 55%, а в других странах только на 20—30%, но они ничего не потратили на то, чтобы сдерживать процесс девальвации. И сейчас после того, как мы выделим из Резервного фонда помощь бюджету на выпадающие доходы в связи с кризисом, у нас из 600 млрд долларов золотовалютных резервов останется около 300 млрд. Значит, за шесть месяцев мы уже израсходовали половину резервов. А кризис будет еще минимум 2—2,5 года.

— В ближайшие полтора года предприниматели и банки должны выплатить 171,7 млрд долларов западных кредитов. Насколько это возможно и как это будет осуществляться?

— Это невозможно, потому что еще 10 трлн рублей они должны выплатить нашим банкам. И если взять их балансы, то понятно, что таких денег у них в условиях кризиса в принципе нет. Поэтому они будут перезаключать договоры, как это было в 1998 году. Они будут просить отсрочку еще на два-три года. То есть влезут в кабалу. Это, конечно, подрывает дальнейший рост.

— Известно, что в период кризиса правительство зачастую вынуждено проводить реформы, которые по разным предлогам откладывались в более благополучные времена. Какие из реформ, замороженных в последние годы, следовало бы провести сейчас в России?

— Сейчас острая стадия для проведения реформ. С моей точки зрения, надо максимально снизить инфляцию. У нас есть для этого хорошие условия. Упали оптовые цены, не растут бюджетные расходы, не растет объем банковских кредитов, валюта не приходит, Центробанк не печатает деньги. Во-вторых, раз повысился курс доллара и евро, соответственно, импортные цены также повышаются на 30—40%, а реальные доходы снизились на 8—10%, значит, люди не могут покупать импортные товары по повышенным ценам. Импорт сокращается — пока он сократился более чем на 20%, но я считаю, что в дальнейшем его уменьшение составит 30—40%. Значит, освободятся ниши, которые смогут занять наши товары. Но в условиях кризиса у наших импортозамещающих предприятий не хватит для этого средств. Поэтому правительству надо бы помочь наиболее значимым импортозамещающим предприятиям через государственные банки, дать им налоговые каникулы года на два-три, хотя бы частично, ликвидировать таможенные пошлины на важные для них товары. Девальвация рубля значительно повысила прибыльность экспорта, и государство могло бы стимулировать экспортные предприятия, особенно поставляющие готовые товары и услуги на мировой рынок, предоставив им эффективные кредиты, налоговые и таможенные льготы.

Оживление импортозамещающих и экспортных предприятий позволит «раскрутить» экономику и облегчить ее выход из кризиса.

И надо создавать условия, чтобы не было большого оттока капитала. В 2008 году отток составил 129,9 млрд, в январе-феврале 2009 г. он уже превысил 33 млрд долларов.

Но это лишь кратковременные меры, связанные с преодолением кризиса. А вообще надо думать о более серьезных вещах: о диверсификации экономики с креном в инновационные отрасли, о создании рыночных фондов «длинных» денег и повышения в 1,5—2 раза нормы инвестиций, о социальных реформах.

— В каком положении относительно других стран Россия может оказаться через два года?

— Я думаю, в таком же, а, возможно, и немного худшем, особенно по отношению к Китаю, Индии и другим развивающимся странам. Думаю, что и развитые страны из-за отсутствия инфляции раньше нас выйдут из кризиса. Ведь пока мы больше всех страдаем от него.

Кризис отбросит Россию назад на 3—5 лет. Наши темпы роста не восстановятся, видимо, до 2013—2014 года.