На станции метро «Полянка» в начале второго было уже немножко нервно. Нервно и сдержанно. Здесь встречались и быстро шли к выходу. Над ухом прошелестел голос полицейского, дававшего инструкции коллегам: «С плакатами наверх не пускать».

На выходе с эскалатора торопящиеся граждане натыкались на субтильную спину мужчины, на куртке которого был скотчем приклеен лист с текстом: «Долой чурово чудо статистики. Перевыборы!» Этот одиночный пикет давал точную ориентировку случайным пассажирам на предмет продолжения маршрута.

Наверху в цветочных киосках наблюдался дефицит цветов белого цвета, стали раскупать лилии. Болотная площадь постепенно наполнялась людом под Цоя и Шевчука. «Группа крови на рукаве» трансформировалась в белую ленточку на куртках, сумках, помпоне шапки. Цветовой код оказался настолько востребованным, что в ход пошли воздушные шарики белого цвета из ресторана быстрого питания «Му-Му». Перед металлоискателями мужчина повязывал смущающемуся сыну-подростку белую ленточку. Видимо, это был один из тех родителей, который, наплевав на потенциальные неприятности сына, прогуливающего общегородскую контрольную, решил, что для его будущего важнее результаты митинга, а не контрольной.

По периметру площади стояли полицейские с собаками. К одному служивому псу вдруг бросилась дворняга с белой ленточкой на ошейнике. Собачья возня тут же вызвала хохот в рядах и дикое смущение полицейского, который тщетно пытался отвлечь своего пса от нештатной ситуации.

Толпа совсем не походила на толпу. Толпа была настолько ментально едина, что каждый, кто оказывался в ее гуще, ощущал плечо товарища, а не конкурента за место, где слышно. Слышно было плохо, и иногда из середины толпы на голос от трибуны поднимался рокот: «Громче, громче». Ораторам приходилось четче формулировать, внятно расставлять акценты по ходу дела. С акцентами помогала толпа, то и дело поднимаясь скандирующим пульсом.

Коммунисты шли отдельным отрядом под красными знаменами со свистом. Свистели в спортивные свистки. Девушка на коленке на четвертушке бумаги спешно писала губной помадой: «Я за честные выборы». Помада предательски проскальзывала, и на листке ярким пятном отпечаталось только местоимение «Я». Потом ее рука с этим листком, прижатым к сумке с планшетником, долго виднелась над головами, декларируя самую короткую формулировку гражданской позиции.

Редким старикам в толпе было тяжело, но бабушка в потертой кроличьей шапке передо мной стояла до победного, вслушиваясь в речи ораторов.

В распахнутом окне четвертого этажа дома вдоль канала замер человек с голым торсом, который отчего-то не мерз. Видимо, это был какой-то специалист по элитному ремонту, которого сильно отвлекли люди на площади. Над толпой летали чайки и робот с видеокамерой, похожий на гигантского паука с красным глазом.

Спустя полтора часа с митинга кто-то стал уходить, но очередь на вход все равно не иссякала. Видимо, поэтому фээсбэшники в штатском, показав полицейскому из оцепления красную корочку, на вопрос: «Я насчет численности», — услышали в ответ короткое: «А х… его знает».

Пожилая женщина с лицом ребенка, переминаясь с ноги на ногу и щурясь от липкого снега, ходила вдоль аллеи парка с самодельным транспарантом «Такие выборы — это фиговый листок, который не в состоянии прикрыть срам».

Девка-оторва в индийских штанах, торчащих из-под пуховика, и с павловским платком на голове, схватив в объятия толстого полицейского с рацией, висла на нем. Он отчаянно отбивался, а она вопила: «Да я же за любовь!..» Стряхнув ее, он отправил ей вслед: «Дура! Я тоже за любовь!»

Лица, лица, лица… Пожалуй, именно лица стали главным впечатлением от митинга. Главный тезис ораторов о том, что главный ресурс общества заключен в чувстве собственного достоинства каждого, отражался на этих лицах настолько внятно, что идея о построении гражданского общества на отечественном материале здесь не казалась утопией.

За моей спиной переговаривались двое. «Я тебе сказал, что сейчас пойдем в кафе. …Замерзла? Ничего, потерпишь… Что значит: ничего не изменится? Завтра не изменится, но послезавтра — точно. Ну вот ты представляешь, что сорок тысяч человек оторвали жопу, чтобы прийти сюда? А могли бы свои жопы и в ресторанах оставить, там теплее. Это, блин, так круто…»