РЕПОРТАЖ С НЕМЕЦКОГО КЛАДБИЩА
       

  
       Я работаю в газете. Мой муж работает в журнале. Моя дочь нигде не работает. Она сидит на диване и молча смотрит в темный экран телевизора. Она не любит выходить на улицу и часто плачет без причины. Живем не хуже других. Надо бы, конечно, сходить в церковь, но я уже не верю, что Он захочет нам помогать. Всем нам. Потому что мы не знаем, о чем просить. Никто из нас не видит сути.
       Мне часто кажется, что суть — это моя боль. Что она выжгла меня и заполнила освободившееся пространство. Но иногда она съеживается и жизнь вливается в мои трюмы, словно кто-то отвинтил клапаны кингстонов. И тогда я смеюсь, я буквально помираю со смеху. Вокруг столько смешного, что я не понимаю, как вообще можно написать, например, высокую трагедию. Смешное селится повсюду без разбору и пролезает во все щели — как таракан. Чистота жанра — пустая затея.
       Вот я вам сейчас расскажу одну историю, довольно печальную
       
       В прошлом году осенью мы с мужем поехали на кладбище — привести в порядок могилы, убрать мусор, то-се. У нас людное захоронение на Введенском, бывшем Немецком. Шесть цветничков в ряд и простые мраморные доски. Все наши: Вальтеры, Дулькейты, Боссарты. Я ведь из немцев — точнее, из немецких швейцарцев. За каким-то чертом их понесло в позапрошлом веке в Россию. Не сиделось в альпийских предгорьях. Зато их детям посиделось здесь по высшей фишке. Ладно.
       Участок наш хоть и густонаселенный, как дружная коммуналка или большая патриархальная семья, — довольно ограничен по площади, мы так жили всегда. Урны с прахом моих родителей пришлось положить рядом с бабушкой и дедушкой, а доску как-то нелепо поставили поверх нижней — вторым ярусом. Конечно, это шаткое сооружение сломалось.
       Вместо того чтобы официально обратиться в контору и оформить квитанцию на простенький ремонт (как сделал бы каждый нормальный и законопослушный швейцарец), мы кинулись искать “местного мужика”, который быстро(!), недорого(!), без бумажной волокиты(!) — ну, в общем, как это принято у нас, как лучше и как всегда, — произвел бы несложную реконструкцию за наличные. Ну по обычной схеме: что русскому здорово, то немцу — карачун, и наоборот.
       Мой муж отличается пагубным умением находить таких хороших мужиков. И на этот раз он мгновенно отыскал где-то в лабиринтах старого кладбища на удивление трезвого парня в резиновых сапогах, телогрейке и кепке козырьком назад. Парень сурово всматривался в наши скромные руины и качал головой. “Что ж вы так ставили по-уродски?” — сказал он наконец с тем усталым раздражением, с каким обычно учителя говорят с малолетними недоумками. Я привыкла к этому тону: его как наиболее верный почему-то всегда применяют ко мне продавцы, вахтеры, секретарши, рабочие РЭУ, уборщицы, официантки, кассиры и прочий обслуживающий персонал.
       — Разве так ставят? — продолжал умелец. — Я как кладбищенский работник просто удивлен. Это кто вам лепил тут? Не знаете? Жаль, пооборвать бы ему... Ставить как надо?
       — Как? — преданно спросили мы.
       — Книжкой. Вот так, — он соорудил тупой угол из грязных ладоней, соединив их жесткими ребрами. — Только так, книжкой. Любой кладбищенский работник вам скажет.
       — Так вы нам сделаете? Книжкой?
       — Только книжкой! Только. Я сделаю вам, как надо, а не эту халтуру. Налепили... Короче, четыре сотни вас устроит?
       Муж немедленно выдал кладбищенскому работнику четыреста рублей, записал его телефон, оставил свой; сроку тот стребовал четыре дня, чем-то привлекала его эта цифра. Скрепили уговор рукопожатием и разошлись.
       В следующий раз приехали мы на могилу только в марте, в годовщину папиной смерти. Разгребли огромный сугроб... Доски не было. Причем дедушки-бабушкина плита была действительно развернута градусов на тридцать, то есть некий намек на пресловутую “книжку” содержался. А родительской доски не было — совсем. Книжку как бы разорвали пополам.
       — Сволочь! — немедленно зарыдала я. — Вандал! Он ее спер! Спер и пропил!
       — Почему обязательно пропил? — рассердился муж, в саркастической еврейской крови которого, словно мощный Гольфстрим, струится неистощимая вера русского интеллигента в народ-богоносец.
       Я выхватила у мужа лопату и принялась шуровать в режиме снегоуборочной машины. Доски не было. Мне налили водки, я выпила и снова схватилась за лопату. Потом меня опять сменил муж. И даже папин друг, бравый старикан, включился в раскопки, хотя с тем же успехом можно было залезть на старый клен и поискать среди заснеженных ветвей. Доски не было.
       Дома мы перерыли все записные книжки, блокнотики, кошельки, карманы и груды старых бумажек. Телефон кладбищенского работника исчез, как и полностью изгладилось из нашей памяти его честное имя. Я, правда, нашла какую-то вялую запись в старом ежедневнике мужа: имя и телефон. И позвонила. “Петра нет, — ответил пожилой дамский бас, — что передать?” “Извините, — замялась я. — А он случайно... не работает на Немецком кладбище?” “Кто? — изумилась дама. — Петр?” “И никогда не работал?” “Надеюсь, нет”, — сухо отвечала дама и положила трубку.
       Когда мой муж узнал об этом разговоре, он едва меня не убил.
       — Идиотка! Это же наш спонсор! Владелец завода!
       — Газет, парохода? — огрызнулась я. — Подумаешь, это еще никому не мешало в прошлом быть кладбищенским работником...
       Короче, наш мастер установки могильных плит по системе “книжка” исчез с концами.
       На Пасху меня вновь потянуло на родную могилу. Снег сошел, на кладбище было оживленно, как в парке культуры. Люди гуляли по аллеям, любовно отмывали надгробия от зимней грязи, православные выпивали, сидя на скамеечках в ограде, да и лютеране не отставали.
       Нашей доски по-прежнему не было. Я немножко погрелась на солнышке в обществе моих недальновидных швейцарцев и отправилась в контору. По мере того как я излагала там свою сагу о Кладбищенском Работнике, меня, страшно галдя, обступили его коллеги, в основном женского пола.
       — Шестой участок? Это Сашка, точно! Толстый такой, верно?
       — Да нет, — возражала я, — как раз стройный такой, молодой, высокий, в телогрейке...
       — С бородой? Ну а какой же? Чернявый? Нет? Может, Левка?
       — Нашла молодого! — хохотали бабы. — Он уж на пенсии жируеть!
       — Ей Андревна нужна, вот кто. Андревна знает.
       — Правильно, — опять поднялся гвалт. — К Ане, точно! Слышьте, вам нужна Анна Андреевна, она хозяйка вашего участка, у ней вся информация обо всех ее гавриках подчистую.
       На вопрос, где обитает всеведущая Андревна, бабы велели искать на участке:
       — Там она, цельный день соблюдает, не присядет. Маленька така старушка в халате.
       Часа полтора я бродила среди могил и всех женщин пенсионного возраста в спецодежде (их гнездились на кладбище целые стаи) спрашивала, не Анна ли она Андреевна. Наконец одна из тетушек, подробно меня обо всем расспросив, заметила разумно: “Кто ж деньги-то вперед дает, вы ж интеллигентная женщина! А Анна Андреевна — уже вполне старый человек. Сейчас-то — вполне конец дня, и она уже вполне ушла домой. Я вам что посоветую — сходите в гранитку”.
       На редкость участливый народ служит на Введенском, бывшем Немецком кладбище. В гранитной мастерской меня, как родную, встретил запорожского вида пожилой богатырь, выпивши самую малость. Не начальник ли он в этой каменной пещере? Бульба раздул усы в том смысле, что быть начальником — не вопрос, а он — гравер. Пожалуй, даже так: Гравер.
       Уже в который раз я изложила свой горестный сюжет. Богатырь искоса смотрел на меня круглым налитым глазом и неожиданно выстреливал резкими вопросами.
       — Моложе меня? Фамилия как? Да ваша, ваша, на доске фамилия? Ростом мне покуда? А я ему? Сколько взял? Садитесь теперь и все пишите.
       — Что писать? — отчего-то я совершенно утратила волю во всем этом безумии и покорно села к ободранному столу.
       — Все пишите. Фамилию, даты — полное изложение доски. Нет, не так, чертежным шрифтом.
       Я исполнила чертежным шрифтом “изложение доски”, после чего боевой Гравер взял и переписал мой текст жуткими каракулями на другой лист.
       — Вот и все, — он разгладил ладонью полотнища усов. — Идите домой, не беспокойтесь. Я вам его найду. Найду сучонка, не вопрос.
       Я живо представила себе сцену короткой расправы Тараса с Андрием.
       — А не найду, — тут же, впрочем, легко допустил бесшабашный атаман, — так мы что, сами, что ль, не нарисуем? Не вопрос!
       Новая мраморная доска, как выяснилось из прейскуранта, стоит всего-то 200 рублей. “Сучонок” сделал неплохой бизнес.
       Уже на крыльце меня настиг последний не столько вопрос, сколько сногсшибательный дедуктивный вывод атамана:
        — У него прыщи, точно?
       Конечно, думала я, мы закажем новую доску, не вопрос. Тем более, там вообще все надо привести в божеский вид. Мы с мужем уже в той фазе, когда говорят: “наша могила”. И как еще, скажите на милость, мог Кладбищенский Работник поступить с идиотами, которые платят вперед? Нет-нет, все правильно. Все абсолютно закономерно. Искушать человека грешно. Есть нормы поведения в российском обществе, которые надо уважать. Тут вам не Швейцария.
       Глубокой ночью, часа в три, меня разбудил телефонный звонок. Почему-то не сомневаясь, что звонят с кладбища, я схватила трубку. Голос был женский, абсолютно неузнаваемый, и со второй фразы я поняла, почему. Моя приятельница, тончайшая женщина, музыковед, была пьяна в хлам.
       — Алла, пойми... — замогильно струилось из эфира. — Надо что-то делать... Я хочу помочь, помочь...
       — Кому, Господи помилуй? Ты знаешь, который час?
       — Это я, я... Меня никто не узнаёт... Как сран... странно... Алла, др'гая, чем тебе п'мочь? Сслиб ты знала...
       — Шла бы ты спать, — злобно буркнула я, неблагодарная. К счастью, в пустоту, потому что Наташа, как всякий сильно пьяный человек, была охвачена чистой энергией космических проблем и не врубалась в чепуху буден. Суть трубила ей в уши своими трубами, отсекая пошлость и суету. В эту ночь она одарила меня откровением, буквально омывшим мою измочаленную душу.
       — Мы должны, — сказала она, напряженно и вдумчиво ворочая языком, словно жерновом, размалывающим зерно истины, — мы с тобой должны создать... ПРАВИЛЬНУЮ... КАРТИНУ... БЫТИЯ.
       Это был катарсис. Я уснула счастливым сном землепашца и каменотеса, не зря прожившего день. Теперь я знала, что предстоит мне делать в этой жизни — на протяжении всего, надеюсь, долгого пути к нашей могиле...